Подгорнов.Экспертиза

Москва тянет экономику РФ на себя
Новый рейтинг Института «Урбаника» показывает масштаб российской экономической замкнутости на Москве. Московская агломерация получила 99 баллов из 100, а её валовой городской продукт оценивается в 62,1 трлн рублей — это больше, чем у семи следующих крупнейших агломераций вместе взятых.

Но ещё показательнее общая цифра по РФ. В 52 исследованных агломерациях живёт 54% населения России, а создают они 84% валового продукта. То есть российская экономика всё меньше распределена по территории страны и всё сильнее собирается в нескольких крупных городских системах.

Москва здесь просто доводит этот базовый процесс до предела.

Причём проблема, на мой взгляд, не в том, что столица «слишком богатая». Сильный мегаполис сам по себе для страны скорее плюс.

Проблема в том, что вот эта московская экономическая гравитация становится самовоспроизводящейся.

Чем больше в Москве компаний — тем больше вакансий. Чем больше хороших вакансий — тем больше приезжает молодых специалистов. Чем больше специалистов — тем рациональнее бизнесу открывать здесь новый офис. Следом идут университеты, сервисы, жильё, транспорт, культура. И следующее поколение двадцатилетних снова сравнивает Москву со своим регионом и выносит для региона не самый утешительный вердикт.

Т.е. Москва притягивает не только готовый капитал. Она постоянно усиливает собственную способность притягивать «потенциальный капитал». То, что могло достаться другим регионам — Москва забирает себе.
И вот здесь экономическая концентрация начинает напрямую соединяться с демографией.

Государство может субсидировать рождение ребёнка в Кировской, Владимирской или любой другой области. Но если через двадцать лет этот ребёнок заканчивает университет и переезжает в Москву, регион финансировал его взросление, а экономическую отдачу получает уже столичная агломерация.

Понимаете, государство пытается бороться с региональной депопуляцией, одновременно сохраняя такую экономическую архитектуру, при которой переезд молодого и квалифицированного человека в Москву часто является самым рациональным жизненным решением.

Разумеется, административно ограничивать этот процесс было бы бессмысленно. Не нужно «ослаблять Москву».

Единственный рабочий путь — это создавать за пределами Москвы достаточно глубокие рынки труда, где человеку не требуется менять регион ради каждого следующего карьерного шага.

Потому что конкурировать с Москвой дешёвой квартирой или единомоментной региональной выплатой невозможно.

Столица сегодня выигрывает не зарплатой и даже не инфраструктурой с благоустройством. Она выигрывает предложением. Количеством и глубиной вариантов карьерных биографий. Ассортиментом, если хотите.

И пока этот ассортимент будет усиливаться только в Москве, а в других регионах наоборот сокращаться, «московский магнит» будет только усиливаться. А значит опустынивание регионов продолжится.

Главная проблема российской экономики сегодня в том, что бизнес всё меньше видит для себя «завтра»

Свежий анализ Института экономики роста им. Столыпина показыл, что инвестиционная активность снижается уже пять кварталов подряд. По итогам первого полугодия инвестиции в основной капитал упали примерно на 9,9% в реальном выражении. Причём ухудшается не только объём, но и качество вложений. Т.е. сами ожидания бизнеса.

И мне кажется, это сейчас даже важнее слабого роста ВВП.

Текущий небольшой рост государство ещё может поддерживать через бюджетные заимствованания. Можно увеличить закупки, авансировать контракты, запустить большой инфраструктурный проект, поддержать крупную госкомпанию. Это даст рост экономике здесь и сейчас.

Но инвестиции — это уже про то, что экономика сможет производить через два-три года.

Будет ли новый завод. Новый склад. Апдейт оборудованая. Переход на автоматизацию. Дополнительные производственнын мощности.

Да, я про ставку. Она слишком высокая для инвестиционного цикла. Причем её «высота» работет с очень неприятной задержкой.

Проект, который нормально сходился при кредите под 7-8%, при ключевой ставке 14% и дорогом корпоративном финансировании может просто не начинаться. Не потому что бизнес «не хочет развиваться», а потому что экономика проекта перестаёт даже теоритически сходиться. Минэкономразвития уже прямо называет высокую стоимость заёмных средств одной из причин нынешнего инвестиционного спада.

При этом государственная часть экономики пока держится получше. Опережающее бюджетное финансирование и восстановительные работы поддержали показатели во втором квартале. Но это не означает, что частный инвестиционный цикл восстановился. В самом Институте Столыпина ожидают по итогам года падение инвестиций на 5-7%, а устойчивый разворот не раньше 2027-2028 годах.

У нас своего рода контрадикция. ЦБ держит ставку высокой в том числе потому, что предложение не всегда успевает за спросом. Если товаров и услуг производится недостаточно, дополнительный спрос просто разгоняет цены.

Но чтобы предложение выросло, бизнес должен инвестировать. А дорогие деньги как раз делают эти инвестиции всё менее выгодными.

Т.е. высокая ставка лечит сегодняшнюю инфляцию, но одновременно может ухудшать завтрашнее предложение.

И вот это уже большая проблема. С последствиями. 11 сентября ЦБ сохранил ставку на уровне 14%, объяснив решение усилением текущего ценового давления и необходимостью сохранять умеренно жёсткие денежные условия. При этом сам регулятор признаёт риск более сильного охлаждения внутреннего спроса.

Получается, что экономика всё глубже входит в очень (слишком) тонкий баланс. Быстро снизить ставку — можно снова получить инфляцию. Слишком долго держать её высокой — можно обнаружить через два года, что инфляцию победили, а новых мощностей за это время никто не построил.

И тогда будущий рост упрётся уже не только в спрос или рынок труда. Он упрётся в отсутствие тех заводов, складов, технологий и оборудования, которые бизнес сегодня решил не строить.

Вот почему снижение инвестиций пять кварталов подряд для меня сейчас выглядит опаснее слабого ВВП.

Стагнация сегодня — это конечно неприятно. Но отказ от инвестиций превращает стагнацию в проблему уже следующего экономического цикла.

#этоважно

— До выборов в Госдуму осталось три дня. С сегодняшнего дня запрещена публикация электоральных рейтингов и прогнозов; голосование пройдёт 18-20 сентября. Вся политсоциология вокруг выборов уходит в режим тишины.

— На российском топливном рынке сохраняется напряжение. Кремль уже допускает запрет экспорта дизеля как дополнительную меру для стабилизации внутреннего предложения.

— Продажи новостроек в августе упали на 17,7% год к году — до 37,7 тыс. квартир. Выручка застройщиков сократилась примерно так же, до 355,6 млрд рублей, хотя средняя цена квартиры продолжила понемногу расти.

— США ввели новые санкции против ВТБ — теперь за сотрудничество с Ираном. Вашингтон утверждает, что банк помогал создавать финансовые каналы между Москвой и Тегераном; главный риск здесь — дальнейшие вторичные санкции против контрагентов ВТБ.

— ЕС не смог нормально продлить персональные санкции против России и пока продлил их всего на семь дней. Причина — спор внутри союза вокруг возможного исключения Алишера Усманова из санкционного списка. Единство снова пришлось продлевать технически.

— Зеленский потребовал от Рады быстро уволить генпрокурора Руслана Кравченко на фоне открытого конфликта прокуратуры с НАБУ и САП. Антикоррупционная инфраструктура Украины всё больше занята расследованием коррупции внутри антикоррупционных структур.

— Мировой индекс цен на алмазы в августе опустился до исторического минимума — около 82 пунктов. Для России это несколько чувствительно: на «Алросу» приходится около 90% российской добычи, а восстановления рынка участники отрасли теперь ждут лишь через два-три года.

Вчерашний Трамп — это классика уже. Я об этом постоянно и говорю. Он видит в конфликте вокруг Украины прежде всего внутреннюю политику. Во всей внешней политике — прежде всего внутреннюю политику. Это особенность американской дипломатии.

Трамп написал этот пост про «энергетическое перемирие» для своих избирателей. Посмотрите, я (1) работаю над снижением цен на нефть и вашего чека на бензоколонке в США и (2) какой я вершитель красавчик и со всеми договариваюсь. Меня слушают и Путин, и Зеленский. Боятся даже.

Второе как раз элемент внешней дипломатии. Заявить что-то, а потом быть «недовольным/довольным». Москва «нарушит энергетическое перемирие» — быть недовольным Путиным. Киев нарушит — Зеленским.

Классика.

Бессмысленная и беспощадная, к сожалению. Не понимание тонкостей и невозможностей. Не желание предметно разбираться и учитывать особенности конфликта — это главная проблема посредничества США. Они хотят всё упростить, договориться до временных (буквально, хотя бы вокруг выборов в Конгресс) «достижений», а после этого «хоть потоп».

Не мир, а временное (в пользу интересов США) урегулирование.

Для российского бюджета нефть по $108 — это большой подарок. Но для нефтяной отрасли картина посложнее

Brent сегодня держится уже около $108 за баррель после новых атак на нефтяную инфраструктуру Ближнего Востока. Для российского бюджета это почти идеальный внешний ценовой шок: каждый экспортируемый баррель стоит значительно дороже.

Но одновременно пошла не очень хорошая статистика по добыче. В августе она снизилась примерно до 8,36 млн баррелей в сутки. Это на 940 тыс. ниже январского уровня. Прогноз добычи на весь 2026 год снова понижен — теперь до 8,7 млн баррелей в сутки.

Т.е. цена барреля растёт именно тогда, когда этих самых российских баррелей становится всё меньше.

Для бюджета это пока работает как компенсация. Можно физически экспортировать меньше, но за счёт высокой мировой цены получать сопоставимый или даже больший денежный поток.

Но для состояния самой нефтяной экономики это уже совсем другая история.

Высокая Brent способна замаскировать потерю добычи, проблемы с переработкой и физические повреждения инфраструктуры. В денежной статистике всё ещё может выглядеть вполне прилично. А вот производственная база при этом становится слабее.

Причём ситуация вокруг этого вышла за пределы России. Трамп на выходных прямо потребовал от Киева прекратить удары по российской дизельной инфраструктуре, связав их с глобальным дефицитом топлива и ростом цен.

То есть российские НПЗ актуализируются, как важнейшая частью мирового энергетического баланса.

И это уже намек на проблему, а сколько нефти Россия сможет стабильно добывать, перерабатывать и продавать через год?

Еще раз, цена в 108 может очень хорошо прикрыть текущие бюджетные проблемы. Но это временный ценовой бонус.

Если через несколько месяцев геополитическая премия исчезнет, нефть снова будет стоить условные $75-80, а добыча и переработка останутся ниже прежнего уровня… Тогда нынешняя компенсация закончится очень быстро и превратится в минус.

Важно понимать (и готовиться) к тому, что цена пока компенсирует потерю объёма. Но долгосрочные доходы по нефти всё равно определяются не столько текущей котировкой Brent, а всё-таки количеством баррелей, которые мы физически способны произвести и довезти до покупателя.

2027 — будет непростым, я об этом.

Цикл: Про любовь в 21 веке
Финал. Почему так много одиноких

Мужчине 38 лет. Работа, квартира, иногда друзья, несколько отношений в прошлом. Живёт один. Женщине 38 лет. Работа, квартира, подруги, свои прошлые отношения. Тоже живёт одна.

Статистически оба попадают в одну категорию — человек без партнёра. Но социально и психологически их ситуации могут быть совершенно разными. У мужчины одиночество нередко означает почти полное отсутствие эмоционально близких отношений, редкие разговоры о личном, социальную жизнь, построенную вокруг работы и потерю значительной части контактов после развода.

У женщины дружеский и семейный круг чаще сохраняется, но сильнее ощущается вопрос возраста, вопрос материнства, давление родственников и чувство сокращающегося выбора.

Мужчины и женщины могут жить в одинаково пустой квартире, но это ещё не значит, что они переживают одно и то же одиночество.

Почему же современная свобода не просто позволила мужчинам и женщинам жить самостоятельно и «как захочется», но и одновременно сделала поиск друг друга слишком трудным?

Для начала стоит развести в разные стороны несколько понятий. Одиночество — это не обязательно отсутствие партнёра. Можно жить одному и не чувствовать одиночество. Можно быть женатым и чувствовать себя совершенно одиноким. Можно иметь десятки знакомых и не иметь человека, которому можно рассказать о том, что реально тревожит. А можно не состоять в отношениях, но иметь сильные дружеские связи и адекватно поддерживающих родственников.

Т.е. правильнее говорить о трёх разных уровнях: социальное одиночестве – это когда мало людей вокруг; эмоциональное — нет никого, перед кем можно открыться; и романтическое – когда нет устойчивой «любовной пары».

Именно здесь мужская и женская траектории начинают расходиться. У женщины отсутствие партнёра не всегда означает разрушение всей социальной инфраструктуры. У мужчины партнёрша сама часто и есть значительная часть этой инфраструктуры.

Старая мужская модель была более-менее однозначной: правильный мужчина работает, приносит деньги, защищает, умеет что-то сделать руками, решает проблемы, держит слово, не ноет. От него гораздо реже требовали понимать собственные эмоции, говорить о страхе, обсуждать тревогу, признавать зависимость от другого человека, просить поддержки.

Российская культурная формула звучит примерно так: мужчина должен быть кому-то нужен, но не должен слишком нуждаться сам. Он может быть востребован как работник, отец, добытчик, человек, который решает проблемы. Но его собственная эмоциональная зависимость часто воспринимается как слабость.

Мальчика учат — не плачь. Подростка – научись разбираться сам. Взрослого мужчину – отвечать за всю семью. А потом в сорок лет партнёрша спрашивает: почему ты вообще ничего со мной не обсуждаешь? Дело часто не в том, что он специально скрывает «богатый эмоциональный мир». Его просто, возможно, никогда не учили транслировать внутренние переживание в контакт с другим (особенно близким) человеком.

Мужчинам труднее строить полноценную дружбу, если признание слабости конфликтует с самим представлением о мужественности, а близость провоцирует умение говорить не только об успехах, но и о страхе, поражении, грусти и зависимостях.

Мужские отношения прекрасно существуют вокруг спорта, работы, рыбалки, машин, политики, бизнеса, застолья. Но фраза «мне правда плохо после развода, можно я тебе расскажу» — это звучит «не по-мужски». Отсюда важный эффект: для женщины партнёр часто один из нескольких эмоционально близких людей. Для мужчины жена нередко становится единственным человеком, перед которым он вообще способен быть уязвимым.

Мужчина часто женится не только на женщине. Он незаметно переносит внутрь брака почти всю свою потребность в эмоциональной близости.

Отсюда и следующий пункт: развод для мужчины иногда означает больше, чем потерю брака. Вместе с партнёршей он может одновременно потерять: ежедневное общение, человека, которому рассказывал о работе, общих друзей, регулярный контакт с детьми, бытовую организацию жизни и часть связи с её родственниками. Рушится не один социальный институт — рушится вся конструкция эмоциональной близости.

Речь не о том, что мужчины якобы не способны готовить себе ужин или жить самостоятельно. Речь о другом: инфраструктура эмоциональной жизни мужчины может быть заметно более узкой и зависимой, чем это кажется со стороны.
Некоторые мужчины обнаруживают собственное одиночество только после развода, как раз по причине, что до развода его скрывал сам брак.

Женская история изменилась совсем в другую сторону. Женщина XX века часто вступала в отношения и сохраняла их потому, что альтернатива была экономически и социально значительно тяжелее. Современная женщина получает образование, работает, сама снимает или покупает жильё, путешествует, имеет собственный круг общения и способна жить без мужского дохода.

Когда женщина способна жить одна, мужчина в её жизни перестаёт конкурировать с другим мужчиной. Он конкурирует с её собственной жизнью без мужчины. Плохие отношения теперь проигрывают не обязательно лучшим отношениям — они проигрывают одиночеству, которое может оказаться спокойнее.

Старая семья допускала довольно чёткое разделение: мужчина отвечает преимущественно за внешний мир, женщина — за внутренний. Она замечает настроение, организует праздники, поддерживает отношения с роднёй, помнит даты, сглаживает конфликты, первой начинает разговор, следит за атмосферой дома.

Женщина всё чаще говорит: я больше не хочу одна отвечать за эмоциональное существование нашей пары. От мужчины при этом ожидают, что он сам заметит проблему, сам начнёт разговор, сам объяснит своё состояние, сам будет поддерживать отношения.

Мужчины не умеют говорить, женщины больше не хотят угадывать. Вот российская реальность в одной фразе. Да, это не буквально про всех мужчин и женщин, но как описание основного конфликта двух моделей — формула довольно точная.

При этом женщина, получив свободу, не полностью освободилась от старых ролей. Экономическая независимость дала ей возможность позже вступать в отношения, дольше выбирать, заканчивать плохие отношения, не зависеть от мужа. Но биология и культура меняются с разной скоростью — особенно если женщина хочет детей.

Мужчина 35 лет, который ещё «не определился», может считать, что времени достаточно. Женщина того же возраста нередко оценивает следующие пять лет совсем иначе. И это меняет переговорную позицию. К тому же женщину без партнёра общество по-прежнему заметно чаще спрашивает, не собирается ли она замуж и не хочет ли детей.

Современной женщине говорят, что она никому ничего не должна, но при этом продолжают измерять успешность её личной жизни старыми стереотипами.

Чем больше человек способен обеспечить себя сам, тем меньше ему нужен партнёр как простое функциональное дополнение. И тем выше становится планка эмоциональной совместимости. Раньше было достаточно работать, не пить слишком много, обеспечивать семью и быть более-менее надёжным. Факт. Теперь партнёр должен ещё быть интересным, эмоционально зрелым, уважать свободу, разделять работу по дому, участвовать в уходе и воспитании ребенка, сохранять привлекательность и постоянно развиваться.

Это не обязательно завышенные требования, а скорее прямое следствие исчезновения экономической зависимости. Можно выбирать. Есть время. Так казалось.

Но проблема в том, что число требований к партнёру выросло быстрее, чем способность людей вокруг всем этим требованиям соответствовать.

Чтобы текст не строился только вокруг перемен в женщинах: современного мужчину также «пришибают» гендерными ролями и говорят «быть традиционным». Зарабатывать, быть сильным, проявлять инициативу, защищать, не перекладывать проблемы на окружающих. Но при этом еще и «быть современным», т.е. проявлять нужные эмоции, обсуждать страхи, участвовать в быту, уважать и понимать границы.

Каждое требование по отдельности понятно. Разумно. Проблема — в их совмещении.

Может ли мужчина признаться в слабости женщине, от которой одновременно слышит, что он должен быть опорой? И обратный вопрос: может ли женщина требовать равенства, но одновременно ожидать традиционно мужского финансового лидерства? Новый контракт требует честного пересмотра ожиданий с обеих сторон.

Отсюда взаимное разочарование. Мужчина думает: я работаю, зарабатываю, не изменяю, всё делаю для семьи — чего ещё от меня хотят? Женщина отвечает: мне нужен человек, который со мной разговаривает, занимается детьми и понимает, что происходит между нами; я сама зарабатываю и сама могу организовать свою жизнь — зачем мне отношения, которые выглядят как «еще одна работа»? Мужчина слышит в этом: всё, чему меня учили, что является признаком правильного мужчины, больше не считается достаточным.

И оба, в сущности, правы. Просто пользуются разными версиями семейного договора. Многие современные конфликты возникают не потому, что кто-то нарушил договор и предал. Проблема в том, что супруги подписывали разные договоры, даже не подозревая об этом.

Приложения знакомств этот разрыв не создают, но заметно усиливают. Они создают ощущение, что проблему нынешнего партнёра можно решить заменой. Для женщин они расширяют выбор, но одновременно делают конкуренцию особенно видимой. Для мужчин могут создавать крайне неравномерное распределение внимания.

У обоих в результате растёт недоверие к собственному положению: может, есть кто-то лучше; почему меня никто не выбирает; почему выбирать приходится из таких посредственных вариантов; зачем вкладываться в сложные отношения, если следующий человек на расстоянии одного свайпа.

Плюс еще один российский фактор — мужчины и женщины живут в разных демографических реальностях. В России мужчины в среднем живут заметно меньше женщин, особенно после шестидесяти, и это заметно меняет структуру населения в старших возрастах. Плюс разная миграция молодых мужчин и женщин между регионами и крупными городами.

Романтический рынок — не абстракция. Количество доступных партнёров различается по возрасту, региону, доходу и образованию. И особенно резко это проявляется в старших возрастах. Иногда дело не в том, что человек «слишком разборчив», а в том, что подходящих партнёров в его социальной группе объективно мало.
Мужская и женская цена одиночества в итоге получаются разными. Мужская чаще связана с социальной изоляцией, отсутствием близких контактов, потерей семейной идентичности, трудностью просить поддержку и ощущением ненужности после потери роли добытчика или мужа. Женская — с давлением возраста, страхом не успеть с материнством, стигмой «одиночки», усталостью от поиска и необходимостью выбирать между снижением требований и одиночеством.

Это, конечно, тенденции, а не универсальные судьбы — у каждого отдельного «персонажа» свой случай.

Но если искать одну общую причину, она, думаю, в исчезновении понятного гендерного контракта. Старый договор можно сколько угодно критиковать, но он был понятен: мужчина обеспечивает, женщина организует семью и быт. Новый договор куда сложнее. Оба зарабатывают, оба воспитывают детей, оба занимаются бытом, оба дают друг другу эмоциональную поддержку, а при этом еще остаются привлекательными, автономными и успешными.

Это более справедливая модель. Она более адекватная. Но она требует значительно больше навыков. И договоров. Правила ещё не устоялись. Каждой паре фактически приходится создавать их заново, самостоятельно. Индивидуально.

Мы демонтировали старый семейный контракт быстрее, чем научились формулировать новый.

Отсюда два соблазнительных, но одинаково неверных вывода. Первый — женщинам нужно снова стать зависимыми, тогда семьи восстановятся, т.е. это означает вернуть вместе со стабильностью и старые формы несвободы. Второй — людям вообще больше не нужны отношения, что в свою очередь противоречит самой устойчивой человеческой потребности (в социальном контакте и интимной близости).
Более реалистичный путь — переопределять роли, а не отменять их. Мужчине придётся осваивать то, что раньше считалось необязательным: эмоциональную близость и язык общения вокруг этой близости, открытость и заботу, бытовую компетентность и поддержку в родительстве, а главное способность просить о помощи и поддержке.

Женщине – прежде всего отказаться от части противоречивых ожиданий, если она хочет реального равенства: нельзя одновременно полностью отменить традиционные роли и требовать от мужчины исключительно традиционной экономической функции.

Равноправие означает не исчезновение обязанностей. Оно означает их «притирку».

Этим, мне кажется, стоит закончить не только этот текст, но и весь цикл. Сначала исчезла старая институциональная модель семьи. Затем на современную пару легла огромная социальная нагрузка — семья стала частной системой страхования от жизненных рисков. Деньги и статус вошли непосредственно в романтический выбор. Психологическая культура дала людям язык для защиты себя, но не научила из «ремонтировать отношения». И, наконец, выяснилось, что мужчины и женщины вошли в эту новую систему с разным культурным багажом.

Проблема любви XXI века не в том, что люди перестали хотеть близости. Скорее наоборот: мы ждём от неё больше, чем любое предыдущее поколение. Мы хотим одновременно и романтической любви, адекватного секса, легкости дружбы, экономической безопасности, эмоциональной поддержки, свободы, равенства, родительства без давления, постоянного личного развития. И всё это должен обеспечить союз двух обычных и часто заурядных людей.

Кризис отношений, конечно, во многом кризис старых гендерных ролей. Прежние правила больше не работают, а новые пока приходится прописывать каждой паре самостоятельно.

Мы получили право выбирать любовь и вместе с этим потеряли почти все готовые инструкции о том, как жить после этого выбора. Возможно, главный навык семьи XXI века, уже не в том, чтобы найти подходящего человека, а в том, чтобы научиться вместе с ним создавать правила, которые никто не может написать для вас заранее.

И это неплохо замыкает весь цикл на мысли, с которой, по сути, всё и началось: современная проблема не столько в дефиците потенциальных партнёров, сколько в том, что любовь по-прежнему считается «базовым чувством», которое автоматически разрешает все проблемы. Хотя мы выяснили, что за автоматизм отвечала весьма чёткая архитектура «гендерных ролей».

А современные устойчивые отношения «свободного и равноправного мира» требуют навыков и «работы». Отношения строятся не автоматически и «на чувствах», а через разговоры, уязвимости, анализ конфликтов и способности понимать собственное поведение, а не винить во всем партнеров.

ЦБ, скорее всего, сегодня снизит ставку на 0,25 п.п. — до 13,75%

Внутренняя инфляционная картина уже позволяет ставку снижать. Устойчивая инфляция вернулась примерно к 4-5% в годовом выражении, ожидания населения снизились с 14,7% до 13,7%, а экономика практически не растёт. По прямой логике здесь вполне можно было бы сделать небольшой (или даже средний) шаг вниз.

Но буквально за последние дни появился фактор, который ЦБ трудно будет игнорировать.

Дорогая нефть. Brent сегодня держится уже около $107 за баррель и за неделю выросла примерно на 13%. Это хороший подарок российскому бюджету, но для денежной политики всё выгляди не очень просто. Дорогая нефть повышают риски роста цен на топливо, перевозки и себестоимость товаров. Дополнительный негативный фактор — импортная инфляция через ослабление рубля и удорожание внешних поставок. Как следствие первого и второго — быстрый рост внутренних цен.

То есть с одной стороны, у насэкономика уже достаточно охлаждена, чтобы снижать ставку, но с другой стороны, нынешний внешний ценовой шок требует учитывать риск того, что импортная инфляция снова ускорит рост цен.

При этом политически (да и экономически) ЦБ выгоднее дать минимальное снижение, а не брать паузу. Нулевой шаг выглядел бы как сигнал, что регулятор полностью игнорирует слабый рост и переохлаждение экономики. Снижение на 0,25 п.п. позволяет одновременно поддержать экономическую активность и сохранить осторожную сдерживающую риторику.

Причём ожидания населения хотя и снизились, всё равно остаются очень высокими, а ценовые ожидания предприятий в августе вообще выросли. Поэтому снижение, скорее всего, будет именно символическим — без намёка на быстрый переход к более мягкой политике.

Поэтому моя оценка: сегодня ставка будет снижена на 0,25 п.п., до 13,75%. При этом ЦБ сохранит возможность взять паузу на следующем заседании, если нефтяной шок начнёт перетекать во внутренние цены, а импортная инфляция усилится.

Более резкое снижение сейчас выглядело бы неоправданным. Но и пауза — это слишком жёсткий сигнал для экономики, которая практически не растёт.

«Сцилла и Харибда» от Президента. Нужно дать экономике хоть минимальную поддержку через снижение, но и одновременно сохранить защиту от нового витка импортной инфляции.

Мне кажется, сегодня ЦБ выберет именно компромисс: минус 0,25 п.п. и максимально осторожные комментарии о дальнейших шагах.

Москва теперь заканчивается там, где заканчивается транспортная доступность

Сергей Собянин объявил, что после 2030 года московское метро планируется продлить сразу в семь направлений Подмосковья: Красногорск, Химки, Мытищи, Балашиху, Одинцово и два направления Ленинского округа. В зоне обслуживания метро в итоге окажутся территории, где живёт примерно треть населения Московской области.

Получается, что административная граница Москвы всё меньше совпадает с границей реального города.

Москва и область уже давно образуют единую агломерацию. Миллионы людей живут в одном субъекте, работают в другом, пользуются одной транспортной системой и проводят значительную часть жизни по обе стороны МКАД.

Метро просто делает эту связь инфраструктурной.

Если человек из Мытищ, Красногорска или Балашихи сможет без сложной пересадки попадать в московскую транспортную систему, эти территории ещё сильнее превращаются не в «область рядом с Москвой», а в продолжение самого мегаполиса.

И здесь возникает ситуация, что формально Москва и Московская область — два субъекта со своими бюджетами, администрациями и интересами. Но рынок труда, транспорт и повседневная жизнь становятся всё более общими.

Т.е. появляется единая городская экономика при двух системах управления.

Я не думаю, что отсюда автоматически следует административное объединение Москвы и области. Но расхождение между административной картой и реальной жизнью агломерации будет только расти.

Потому что инфраструктура вообще довольно часто меняет политическую географию раньше политики.

Сначала человек начинает воспринимать соседний город как часть своего ежедневного пространства. Потом туда приходит метро. Потом рынок труда и жильё окончательно срастаются.

И только после этого возникает вопрос: насколько вообще эффективно управлять таким пространством как двумя разными территориями.

Москва постепенно перестаёт быть городом внутри своих административных границ. Она становится большой экосистемой транспортной доступности.

Главная проверка российского бюджета будет не сейчас, а в конце года

За январь-август федеральный бюджет исполнен с дефицитом 5,8 трлн рублей, или 2,5% ВВП. Причём доходы выросли на 9,2%, но расходы сразу на 14,7%. Нефтегазовые доходы одновременно упали почти на 17%, тогда как ненефтегазовые выросли на 18%.
На первый взгляд всё выглядит даже немного лучше июля, когда дефицит достигал 2,8% ВВП. Но мне кажется, настоящую оценку бюджетной ситуации сейчас вообще рано давать.

Проверка будет в ноябре-декабре.

Потому что Россия входит в осень с довольно редким сочетанием условий, которые теоретически должны помочь бюджету.

Brent сегодня снова пробила $100 за баррель. Рубль уже значительно слабее летних максимумов. ЦБ начал снижать ставку. А значит, если эта конструкция работает, то в следующие месяцы должны постепенно появиться сразу два эффекта: больше рублевых нефтяных доходов и некоторое оживление экономики после сверхдорогих денег.

Вот тогда и станет понятно, был ли нынешний дефицит действительно следствием опережающего финансирования расходов и временного провала нефтегазовых доходов.

Или проблема уже глубже.

Потому что сам по себе дефицит 2,5% ВВП для России совсем не катастрофический. Госдолг низкий, внутренний рынок заимствований есть, государство вполне способно профинансировать несколько дополнительных триллионов. Но вопрос, как мне кажется, постепенно уже не в том, можно ли найти деньги. Вопрос: а что экономика получит взамен.

Можно ещё увеличить долг. Можно приватизировать активы. Можно повышать налоги. Можно занимать через ОФЗ. Но если после этого экономика всё равно растёт около нуля, то это очень плохой результат. Потому что каждый новый год слабого роста автоматически делает следующий бюджетный цикл тяжелее.

Меньше экономический рост — это слабее налоговая база. Еще старше население и сложнее рынок труда — это выше социальные расходы. Дороже обслуживание долга — больше денег уходит уже не на развитие, а на прежние обязательства. Плюс военные расходы, инфраструктура, медицина, демография.

Т.е. сегодняшняя проблема легко переносится дальше и начинает накапливаться. И именно поэтому нынешняя нефть около $100 — довольно важное окно возможностей.

Нельзя рассчитывать, что такая цена будет вечной. В 2027 году нефть вполне может быть дешевле. Геополитическая премия уйдёт, мировой спрос замедлится, предложение вырастет и бюджет снова получит значительно менее комфортный доход. А демографические и прочие расходы при этом никуда не исчезнут.

Поэтому России сейчас важно не просто закрыть кассовый разрыв 2026 года, ей нужно использовать относительно дорогую нефть и постепенное смягчение денежной политики для того, чтобы снова запустить рост.

И здесь как раз возникает тот конфликт, о котором я писал всё лето. Бюджет говорит экономике: *расходуем больше. *ЦБ одновременно говорит: кредитуйтесь и потребляйте меньше.

Если к концу года снижение ставки позволит частному сектору начать оживать, а нефтегазовые доходы на высокой нефти подтянут бюджет ближе к спокойному дефициту — это значит нынешний год действительно окажется переходным. Переломным. Если же нефть будет стоить около $100, ставка пойдёт вниз, государство продолжит огромные расходы, а экономика всё равно не покажет роста — вот это уже будет настоящим кризисом.

Потому что тогда станет понятно: проблема не во временно дорогих деньгах и не в недостаточно высокой цене нефти. Проблема в том, что экономика перестала нормально превращать доступные (немалые) ресурсы в рост.

И тогда в 2027 год мы войдём не с решённой проблемой и оптимизмом в сторону роста, а с перенесённой дальше по цепочке нагрузкой. Усилением давления.

Будем наблюдать, как говорится.

Про демографию
Демографическая политика наконец-то перестаёт быть политикой пособий

Правительство РФ поручило Минтруду, Минздраву и Минфину подготовить новый комплекс мер поддержки семей и рождаемости. Среди направлений — сильнее привязывать объём помощи к количеству детей, пересмотреть маткапитал в зависимости от очередности рождения и отдельно придумать дополнительные стимулы для компаний, которые внедряют т.н. «корпоративный демографический стандарт».

Идеи конечно не выглядят революционно. Поддерживать второго и третьего ребёнка сильнее первого обсуждают давно. Корпоративные выплаты и семейные льготы у крупных работодателей тоже уже существуют. Но мне кажется, меняется сама идея вокруг демографической политики. То, что я давно хочу видеть и всячески продвигаю.

Раньше у всё было довольно прямолинейно: родился ребёнок — государство перечисляет семье деньги. Прямая поддержка.

Теперь появляется более сложная модель. Государство пытается учитывать размер семьи, количество детей, положение родителей на рынке труда и даже то, как именно устроено рабочее место человека после рождения ребёнка.

И вот последнее, на мой взгляд, значительно важнее очередного изменения суммы маткапитала. Потому что семья после рождения ребёнка сталкивается не только с дополнительными расходами. Она сталкивается с совершенно новой экономикой собственной жизни.

Кто забирает ребёнка из сада? Можно ли работать из дома? Что произойдёт с карьерой женщины после декрета? Может ли отец взять дополнительный выходной? Что делать, если один ребёнок заболел, а через неделю на больничном второй? Т.е. пропустить не неделю, а две или даже месяц. Можно ли уйти в пять забрать ребенка, если совещание назначили на шесть?

Государственные выплаты на эти вопросы не отвечают. Они просто перечисляют небольшие деньги, а дальше «вертись как хочешь».

А вот работодатель — может помочь. Подстроиться.

И поэтому корпоративный демографический стандарт важен не как банальный бонус в соцпакете. Он именно что стимулирует бизнес и работодателя участвовать в семейной политике большой страны. Т.е. работодатель становится не просто местом, где человек зарабатывает деньги для семьи, а одним из факторов, определяющих, насколько сама семейная жизнь вообще совместима с работой.

Это возможно ключевые перемены. Российский рынок труда исторически построен вокруг условного работника без детей. Он приходит вовремя, остаётся допоздна, может поехать в командировку, вся домашняя логистика работодателя особенно не интересует. Государство как бы покрывает издержки через пособия. Но приоритет на стороне работы и карьеры. Зарплаты.

Теперь логика постепенно начинает переворачиваться: может быть, дешевле немного изменить саму «работу», чем бесконечно компенсировать её несовместимость с родительством.

Но тут появляются и новые проблемы. Куда без них. Если корпоративный демографический стандарт действительно станет заметной частью социальной политики, мы можем получить ещё один тип неравенства. Условно сотрудник Сбера, Росатома или крупной промышленной компании получает выплаты за ребёнка, гибкий график, дополнительный отпуск, страховку, детский сад и адекватное возвращение после декрета. А человек в маленьком магазине, кафе или компании на двадцать сотрудников получает только то, что гарантирует государство. Потому что малый и средний бизнес себе такой размер поддержки позволить не может.

Т.е. качество семейной поддержки будет зависеть уже не только от региона и дохода, но ещё и от качества работодателя.

Две семьи с одинаковым количеством детей и похожими зарплатами могут жить в совершенно разной демографической реальности только потому, что один родитель работает в большой корпорации, а другой в малом бизнесе.

Поэтому следующий этап здесь возможно даже важнее запуска самого стандарта. Нужно будет понять, как сделать так, чтобы семейная инфраструктура работодателя не превратилась в новую корпоративную привилегию для верхней части рынка труда.

Но в любом случае направление выглядит правильным. Потому что демографическая политика России постепенно начинает привыкать к тому, что ребёнок меняет не только расходы семьи, а меняет её отношения с работой, временем, жильём и всей организацией повседневной жизни.

И если государство действительно хочет влиять на рождаемость, ему придётся работать уже не только с фактом рождения. А со всей этой сложной экономикой семейной жизни.

Дефицит бензина неожиданно начал ускорять электрификацию российского автопарка

Летом в России произошло довольно необычное изменение. За июнь-август продали 26,5 тыс. электромобилей и подключаемых гибридов против 12,2 тыс. годом раньше. Рост более чем вдвое. При этом Reuters связывает скачок в том числе с дефицитом топлива.

И мне кажется, это довольно интересный пример того, как технологическая трансформация иногда происходит совершенно не так, как её задумывали.

Привычно объяснять и продавать электромобильность через экологию. В том числе и на уровне государства. Вводить субсидии, строить зарядки, ужесточает нормы выбросов, а потребитель через выгоду/дискомфорт постепенно меняет привычки.

В России этим летом появился значительно более прямолинейны аргумент: на электричестве банально спокойнее ездить.

Не нужно думать, будет ли бензин на конкретной заправке. Не нужно стоять в очереди. Для подключаемого гибрида появляется возможность хотя бы часть ежедневного пробега протянуть без топливного бака.
Т.е. человек может ничего не думать про климатическую политику и «энергетический переход». Он просто решает бытовую проблему.

И вот это важно. Технологии начинают массово распространяться не тогда, когда становятся идеологически правильными, а когда старая технология становится неудобной.

Пока доля электромобилей и гибридов в России всё ещё небольшая — около 5% рынка. Поэтому говорить о каком-то переломе рано. Тем более сама зарядная сеть и предложение автомобилей оказались не готовы к резкому росту спроса.

Но почти одновременно появляется вторая новость, и она уже показывает следующий этап.

Участники рынка предложили упростить установку зарядных станций на парковках многоквартирных домов и фактически приблизить их по статусу к базовой коммунальной инфраструктуре. Сейчас установка зарядки часто требует решения общего собрания собственников, что делает процесс крайне тяжёлым. Но потребности в том, чтобы разворачивать такую инфраструктуру значительно быстрее.

И тут у нас реальность, где электромобиль начинает менять уже не только автомобильный рынок, а еще и меняет сам дом и инфраструктуру вокруг него. Потому что бензиновая машина существует отдельно от квартиры. Заправка находится где-то в городе. Электромобиль же в идеальной модели заряжается там, где он и так стоит большую часть времени — ночью возле дома.

Соответственно парковочное место постепенно превращается ещё и в электрическую точку. А зарядка — из специальной автомобильной инфраструктуры почти в коммунальную услугу.

Это примерно тот же путь, который когда-то прошли интернет или мобильная связь. Сначала специальная технология для небольшого числа пользователей. Потом услуга, без которой новое жильё уже начинает выглядеть неполноценным.

Причём Москва уже экспериментирует с зарядками прямо во дворах на базе существующих центральных тепловых пунктов: там уже есть электрические мощности и рядом находятся парковки. То есть новая инфраструктура буквально начинает встраиваться в старую коммунальную сеть.

Получается довольно ироничная конструкция. Проблемы с нефтепереработкой сокращают доступность бензина. Дефицит бензина подталкивает часть покупателей к электричеству и гибридам. Рост парка создаёт давление на государство и управляющую инфраструктуру: теперь быстрее нужны зарядки возле домов.

И кризис нефтяной инфраструктуры начинает понемногу ускорять строительство инфраструктуры, которая как раз уменьшает зависимость потребителя от нефтепродуктов.

Конечно, 26 тысяч машин российский бензиновый рынок не перевернут. Но структурные изменения часто начинаются именно так. Сначала технология становится удобной для небольшой группы. Потом происходит внешний шок, который резко повышает ценность этой технологии. А уже вслед за спросом приходится перестраивать инфраструктуру.

Поэтому главным результатом нынешнего топливного кризиса вполне может оказаться, пусть не полноценная электрофикация российского автопарка, но потеря тотальной доминации рынка двигателей внутреннего сгорания.

Не забываем, что массовое автопредложение в мире (и особенно в доступном для РФ китайском регионе) становится всё более «электрическим». Поэтому, прогноз на рост электрофикации в ближайшие годы — вполне состоятелен.

Московская медицина теперь двигается по маршрутам современного жителя мегаполиса

С 8 сентября в Москве началась сезонная вакцинация против гриппа. Бесплатно привиться можно во всех городских поликлиниках. Важен не сам факт, а форма. Открывается всё больше мобильных пунктов возле станций метро, МЦК и МЦД.

Сама вакцинация, конечно, ежегодная история. А вот инфраструктурная логика в ней всё более современная.

Государственная услуга постепенно начинает подстраиваться под маршрут человека, а не требовать, чтобы человек специально выстраивал маршрут вокруг государственного учреждения.

Старая модель социальной инфраструктуры это про то, что есть поликлиника и раз тебе нужна прививка, то записался, выделил время, доехал, получил услугу, вернулся обратно.

Москва постепенно развивает другую модель: ты всё равно утром идёшь в метро, а значит часть медицинской инфраструктуры появляется прямо там.

Вроде да, небольшая разница. Но в большом городе главным ограничением часто становится вовсе не отсутствие услуги. Поликлиника может находиться в пятнадцати минутах от дома. Вакцина бесплатная. Записаться можно через приложение.

Но всё равно это отдельный кусок дня: дойти, подождать, вернуться. Условные 30-60 минут, из-за которых гражданин легко говорит: ладно, потом. Потому что еще дети из секции, еще забрать заказ, еще встретиться в парке с подругой, еще, еще, еще. Современная жизнь в большом городе.

То есть в мегаполисе возникает особый вид недоступности: доступно территориально, но дорого по времени.

И именно поэтому мобильный пункт у метро имеет социальный смысл значительно шире самой вакцинации. Человек не меняет собственную жизнь ради услуги. Услуга встраивается в уже существующую жизнь человека.

Похожую конструкцию мы видим и в регионах с мобильными медицинскими пунктами или аптеками, только причина там часто противоположная. В малонаселённой территории проблема — большое расстояние. В Москве — огромная плотность жизни и хронический дефицит времени.

Но решение в каком-то смысле одинаковое: социальная инфраструктура сама приближается к человеку.

Мне кажется, это вообще довольно перспективная модель для города. Не всё обязательно должно находиться внутри отдельного административного здания. Какие-то медицинские обследования, вакцинация, социальные консультации, часть государственных услуг вполне могут постепенно появляться там, где человек уже бывает: транспортные узлы, торговые центры, рабочие кластеры.

Потому что современная доступность — это уже не только ответ на вопрос «есть ли что-то на районе?» Есть ещё второй вопрос: «сколько отдельного времени нужно потратить, чтобы её получить?»
И для мегаполиса этот второй показатель становится всё важнее. В этом смысле мобильная вакцинация около метро — маленькая история про гораздо более крупное изменение.

Хорошая социальная инфраструктура постепенно перестаёт требовать отдельной поездки. Она становится частью маршрута человека в мегаполисе.

Про мобилизацию

По какой-то причине слишком много об этом говорят. Что Россию ждет новая волна мобилизации. Я не думаю, что есть хоть какие-то признаки «новой мобилизации». Есть какие-то сигналы. Нет.

Но! Я думаю, что мобилизация — нужна. Просто не та, о которой все думают. Не военные запаса и контрактники, а айтишники. Не штурмовать города пехотой, а сидеть за компьютером и создавать ИИ-агентов, которые будут управлять роем беспилотников. ИИ-мобилизация. Инженерная мобилизация. IT-мобилизация.

Нужны кадры, которые просчитают математические модели «восстановления-разрушений», о которых я писал раннее (https://t.me/npodgornov/17827). Нужны кадры, которые будут строить новые дроны и системы противостояния им. Инженеры, конструкторы, программисты. Нужны логисты с пониманием современного анализа через big-data и ИИ.

Серьезно. Вот тут Победа.

Я бы даже сказал, что статус ветерана боевых действий и ветерана тыла — это далее применимо и к тем, кто будет работать с большими и сложными ИИ программами вокруг защиты наших границ и территорий. Фаза мобилизации личного состава в традиционном смысле — прошла. Сейчас другой этап технологичного противостояния. Нужны «умы», при всем уважении к «грубой силе». которая тоже подразумевает весьма важный операционный интеллект.

Но вот стадия 2026-2027 — это уже этап сложных технологий. Больших расчетов. И прямо таки «прорывных технологий». Вот эта мобилизация нужна и важна. И, я надеюсь, случится.

Вчера ОПЕК+ решила не увеличивать добычу нефти в октябре. Россия, Саудовская Аравия и другие ключевые участники группы закончили предыдущий цикл постепенного возвращения сокращённых объёмов на рынок и теперь взяли паузу. Следующее обсуждение уже вокруг дальнейших квот.

Само по себе решение вполне техническое. Но для России есть важный момент. Последние месяцы для нас идея нарастить добычу выглядела достаточно привлекательно. Потому что больше баррелей — больше экспорта, а это больше валютной выручки. Но это слишком прямолинейная зависимость. Реальная нефтянка так не работает.

Если дополнительные объёмы поддавят мировую цену, то страна может продать больше нефти, но при этом заработать меньше на всей экспортной корзине.

Т.е. для российского бюджета сейчас важнее цена каждого барреля, чем возможность добыть ещё несколько процентов баррелей сверху.

Особенно на фоне дефицита бюджета. За январь-июль, я напомню, у нас федеральный дефицит достиг 2,8% ВВП при годовом ориентире 1,6%. Сам по себе этот дефицит не означает бюджетного кризиса. Я уже много раз описывал, что всё это более-менее нормально. Прежде всего, потому что часть расходов традиционно финансируется опережающими темпами. Ну и госдолг остаётся относительно небольшим. Хотя всегда нужно одергиваться себя и иметь ввиду, что запас стабильности становится всё меньше.

Например, это видно по действиям Минфина. С 7 сентября ведомство сокращает покупки валюты и золота по бюджетному правилу с 6,5 млрд до 2,5 млрд рублей в день. Общий объём операций на следующий месячный период уменьшается со 136 млрд примерно до 56 млрд рублей. Почему? Потому что фактические нефтегазовые доходы августа оказались примерно на 45 млрд рублей ниже ожидаемых.

Т.е. ещё месяц назад дополнительных нефтегазовых денег хватало на 6,5 млрд рублей ежедневных покупок. Теперь на 2,5 млрд.

При этом нефть в мире вовсе не дешёвая. Brent сейчас вообще находится около $97 на фоне очередного обострения вокруг Ирана и Ормузского пролива. Получается особенность нашего положения, о котором я также уже много писал: высокая мировая цена на нефть и высокий нефтяной доход российского бюджета — не одно и тоже.

Есть физический объём добычи. Есть российский сорт и его дисконт. Есть логистика. Налоги. Курс рубля. Санкционные издержки. Переработка. Возможность довезти нефть до покупателя.

К тому же Россия сейчас не в ситуации, когда можно просто бесконечно открывать кран. Правительственный прогноз по добыче на 2026 год был пересмотрен вниз до примерно 494 млн тонн. А это минималка за много лет. Поэтому пауза ОПЕК+ для Москвы выглядит вполне рационально. Не в том смысле, конечно, что картель принимает решения ради российского бюджета. У Саудовской Аравии, Ирака или Казахстана свои интересы. Но российский интерес сейчас вокруг решения ОПЕК+: лучше не добавлять на рынок нефть, которая может сбить цену уже продаваемой нефти.

Как выразился Президент: «между Сциллой и Харибдой». У нас всё еще эта ситуация, когда нужны нефтегазовые доходы от высокой цены нефти. При этом нужен не очень крепкий рубль, чтобы экспорт дал больше рублей бюджету. Но и слишком слабый рубль может начать разгонять инфляцию, мешать ЦБ снижать ставку. Весь импорт будет дорожать, что будет проводить к росту расходов бюджета.

Т.е. пространство для простых решений становится всё уже. Теперь у нефти есть «цена». Не как в тучные годы — только «объем». Теперь нужно «ценить», а сколько бюджет реально способен извлечь из каждого экспортированного барреля.

В общем, нынешнее решение ОПЕК+ не увеличивать добычу хорошо совпадает с текущими российскими интересами. Нефти России сейчас не обязательно нужно больше. Нам нужно, чтобы уже добытая нефть стоила максимально дорого.

От новых переговоров по Украине я бы не ждал мира. Но и провалом сам факт переговоров не является

После встречи американских представителей Стива Уиткоффа и Джареда Кушнера с Путиным в Москве они отправляются в Киев. Московские переговоры продолжались больше трёх часов, были названы Кремлём «полезными», но никакого прорыва ожидаемо не произошло.

И мне кажется, сейчас вообще неправильно оценивать такие встречи через формулу: приближают они мир или нет?
Очевидно, что не особенно и приближают.

Позиции Москвы и Киева по ключевым вопросам по-прежнему слишком далеки друг от друга. И нынешняя американская поездка выглядит скорее попыткой снова определить границы возможного: что готова обсуждать Москва, что готов обсуждать Киев и где вообще остаётся пространство между ними.

Также для всех участников здесь работает достаточно простая политическая логика: хуже от переговоров, скорее всего, не будет.

Для США это возможность ещё раз попробовать вернуть себе роль главного писмейкера/миротворца. Причём сейчас, перед американскими промежуточными выборами, у Трампа появляется вполне понятный внутренний политический интерес. Даже если настоящего мира добиться невозможно, избирателю можно показать: Вашингтон снова разговаривает и с Москвой, и с Киевом, предлагает соглашения и хотя бы пытается управлять крупнейшим европейским конфликтом.

Т.е. дать американцу довольно важное ощущение, что США всё ещё «что-то значат» и способны влиять на происходящее за пределами собственных границ. На фоне последних провалов это вполне продаваемый политический результат.

Для Москвы эти переговоры тоже имеют смысл даже без соглашения. Можно напрямую услышать, что именно сегодня считает допустимым Вашингтон, насколько США готовы поддерживать дальнейшую эскалацию, где проходит американская красная линия и (возможно ключевое) насколько американская позиция совпадает с европейской.

Иными словами, переговоры становятся ещё и способом калибровки противника.

Для Киева логика другая. Если американский план окажется неприемлемым или Москва его отвергнет, Киев получает возможность снова показать Вашингтону: проблема не на нашей стороне, а в российской позиции. А дальше уже знакомая схема: раз Москва не идёт на компромисс — значит необходимо сохранять или увеличивать помощь Украине — значит надо усиливать давление на Кремль.

Для Европы ситуация ещё интереснее. Европейским правительствам, как и прежде, совершенно не обязательно получить мир от нынешнего раунда. Им важно в очередной раз показать собственному избирателю: дипломатический путь проверили, Вашингтон приехал в Москву, предложения были переданы — Москва фундаментально свою позицию не изменила. А дальше работает столь нужная (военному лобби) логика милитаризации Европы: раз Россия не хочет заканчивать войну, то «российская угроза» сохраняется и стало быть Европа должна вооружаться и готовиться к… войне с Россией. Связка: конфликт на Украине — это первый шаг России к захвату Европы — официальный нарратив политических элит Европы.

В итоге у каждой стороны, таким образом, появляется возможность получить политический результат даже из неудачных переговоров. Вот это мне кажется сейчас самым важным.

Мы привыкли видеть в переговорах некую дорогу, в конце которой обязательно должно быть мирное соглашение. Но переговоры могут выполнять совершенно другую функцию.

Они позволяют сторонам проверить позиции друг друга, передать сигналы, определить пределы эскалации, поговорить без публичных посредников и затем использовать сам результат встречи во внутренней политике. Поэтому я бы не называл нынешний раунд началом «новой фазы мира».

Скорее конфликт (всё еще с острой военной составляющей, которая и определяет результат) снова получает дипломатический канал, который позволяет всем участникам понять, насколько далеко они ещё находятся друг от друга.

И судя по тому, что известно сейчас, находятся довольно далеко.

Ничего хорошего от этих переговоров я бы не ждал. Но, как ни странно, ничего особенно плохого тоже.

Москва услышит Вашингтон. Вашингтон услышит Москву и Киев.

В наши годы, возможно, уже и это не так и мало.