Подгорнов.Экспертиза

Цикл: Про любовь в 21 веке
Почему язык популярной психологии не сделал российские отношения здоровее

Ещё сравнительно недавно про сложный характер говорили что-то вроде: эгоист, хам, ревнивый, сложный человек, не умеет разговаривать. Сегодня же в ходу слова совсем другого калибра: нарцисс, абьюзер, манипулятор, газлайтер, избегающий, созависимый, травмированный.

За несколько лет огромное количество базовых общечеловеческих недостатков получило психологические диагнозы. Стало ли от этого легче строить отношения? Не обязательно. Иногда научный термин действительно помогает человеку понять, что с ним происходит. А иногда термин просто делает банальные обвинение более интеллектуальным.

Мы научились значительно лучше описывать чужие психологические проблемы. Гораздо меньше изменилось наше умение замечать собственные.

Сразу оговорюсь: этот текст не реакционная атака на психологию. Новые термины и знания решили вполне реальные проблемы. Домашнее насилие перестало считаться исключительно "«семейным делом». Контроль перестал автоматически интерпретироваться как забота. Постоянное унижение перестало считаться нормальной частью брака. Появился язык для описания эмоционального давления, и человек получил право сказать, что определённое обращение с ним неприемлемо.

Это особенно существенно после многих лет господства культуры, где устойчивость семьи ставилась выше качества отношений. Старая формула ведь звучала примерно так: не пьёт, не бьёт — чего тебе ещё надо. Именно против этой минимальной планки анализа во многом и возник современный запрос на психологически здоровые отношения.

Еще раз, проблема не в том, что мы зачем-то научились мудрено говорить о насилии и личных границах. Проблема в том, что тот же язык начинает применяться к любому дискомфорту в отношениях.

Раньше психологические термины и понятия жили преимущественно в университетах, профессиональной литературе и кабинетах терапевтов. Теперь они всюду. В телеграм-каналах, в рилсах, в Тиктоках, в коротких постах, в тестах и чек-листах.

Т.е. терапевтический язык давно вышел за пределы терапии, прежде всего через соцсети. И моя претензия не к самому распространению знания, а к тому, как поверхностно оно используется. Прежде всего к привычке искать патологию в партнёре и гораздо реже задаваться вопросом о собственном вкладе в конфликт.

Профессиональная психология обычно говорит: это сложный паттерн поведения, который нужно рассматривать в контексте. Соцсети отвечают: пять признаков, что ваш мужчина — нарцисс.

Второй формат побеждает, потому что он проще, эмоциональнее, быстрее расходится и (что возможно важней всего) сразу даёт виноватого.

Сложный психологический язык попал в среду, которая лучше всего продаёт простые диагнозы.

В любом конфликте есть очень соблазнительная позиция: проблема целиком и полностью в другом человеке. Если партнёр — нарцисс, абьюзер или просто токсичный, то дальнейший анализ становится необязательным.

Не нужно спрашивать, почему я раз за разом выбираю похожих партнёров, почему избегаю разговоров, почему коплю раздражение вместо того, чтобы сказать прямо, почему сам обесцениваю, почему ожидал, что партнёр догадается без слов, почему вообще остаюсь в отношениях, которые считаю невыносимыми.

В то время как терапевтическое отношение к жизни начинается с признания, что у каждого человека есть собственные трудности и защитные паттерны.

Проблема хороших отношений не в отсутствии «красных флагов», а в способности замечать свои особенности, говорить о них и брать за них ответственность.

Самый важный (и неприятный) вопрос психологии не «что со мной сделали?», а «что я продолжаю делать сам?»

В том моменте и разворачивается главный российский сюжет: переход от «терпи» к «уходи». Старая модель, особенно для женщины: семья должна быть сохранена, дети важнее личного счастья, конфликт нужно переждать, мужа нужно понять, все мужчины такие, а развод — крайний вариант. Для мужчины: эмоции не обсуждаются, проблемы семьи нельзя выносить наружу, психологическая помощь — признак слабости, конфликт решается молчанием или властью.

Сегодняшняя информационная среда предлагает почти противоположный набор правил: не позволяй нарушать границы, не объясняй очевидное, красный флаг — значит уходи, ты никому ничего не должна, токсичных людей нужно исключать из своей жизни, если человек хотел бы — он бы сделал.

Старая культура слишком долго заставляла оставаться. Новая иногда слишком быстро предлагает уходить. Т.е. мы, по сути, заменили культуру обязательного терпения культурой обязательной нетерпимости.

Изначально «красный флаг» — полезный инструмент: признак, на который стоит обратить внимание. В массовой культуре он всё чаще означает нечто другое — достаточное основание, чтобы прекратить отношения.

Проблема в том, что почти у любого взрослого человека можно найти сложные отношения с родителями, ревность, страх близости, неудачный опыт прошлых отношений, не самые приятные паттерны в споре, проблемы с доверием, период финансовой нестабильности или эмоциональную закрытость.

Если наличие недостатка автоматически означает непригодность для отношений, выбор партнёра становится почти невозможным.

Но вопрос не в том, есть ли у человека проблемы, а в том, что он с ними делает — способен ли их видеть, обсуждать, исправлять последствия и меняться. Не «есть ли красные флаги», а как человек ведёт себя после того, как проблема стала очевидной. Это гораздо более зрелый критерий. Но и более сложный.

Понятие личной границы изначально означает: я сам определяю, какое обращение со мной допустимо. В популярной же версии граница незаметно превращается в нечто другое: никто не имеет права вызывать у меня неприятные чувства.

А это в близких отношениях попросту невозможно: партнёр неизбежно будет раздражать, не соглашаться, предъявлять претензии, просить измениться, требовать компромисса, иногда разочаровывать и говорить неприятную правду.

Граница — это «не кричи на меня». Не граница — это «не говори мне ничего, что заставляет меня чувствовать себя виноватым».

Граница — «не читай мои переписку». Не граница — «ты не имеешь права интересоваться поведением, которое прямо влияет на наши отношения».

Если личной границей становится защита от любого неприятного переживания, близость становится невозможной.

В здоровых отношениях партнёр неизбежно иногда говорит: ты был неправ, меня раздражает это поведение, мне нужно, чтобы ты это изменил, твоя привычка разрушает наши отношения. В то время как современная культура легко переводит это в другой регистр: меня не принимают, меня обесценивают, меня пытаются переделать.

Любовь не обязательно означает безусловное одобрение нынешней версии человека. Да, есть модный романтический идеал «принимай меня таким, какой я есть», но есть куда более адекватная «старая» идея любви как процесса взаимного воспитания и развития.

Это особенно актуально для нас после советской (авторитарной) семейной культуры, где критики и так было слишком много. Новое поколение закономерно хочет принятия свобод. Но есть риск качнуться в другую крайность. В недостижимую формулу: если меня любят, меня вообще не должны критиковать.

Любовь без унижения возможна. Любовь без взаимной критики — вряд ли.

Социальным платформам выгодны конфликт, ярость, идеализм «моральной чистоты», постоянное разоблачение и чувство страха. Пост «ваш партнёр иногда замолкает во время конфликта — попробуйте понять почему» проигрывает посту «пять признаков скрытого нарцисса, бегите, пока не поздно». Потому что второй текст подтверждает читателю его правоту, даёт врага, снимает ответственность и обещает простое решение.

Так устроены современные соцсети. Обвинение и возмущение распространяются эффективнее, чем терпение, любопытство и готовность увидеть проблему в себе.

Современная психология отношений существует внутри экономики внимания. А экономика внимания зарабатывает значительно лучше на расставании и бесконечном поиске, чем на монотонном «ремонте отношений».

Здесь обязательно нужна оговорка, иначе весь текст можно прочитать как призыв терпеть неудачные отношения.

Есть проблемы, над которыми можно работать: плохая коммуникация, разные бытовые привычки, ревность, эмоциональная закрытость, конфликт вокруг денег, разные представления о близости, сексуальные сложности, накопленные обиды. И есть поведение совсем другого порядка: насилие, систематическое унижение, угрозы, принуждение, сознательный тотальный контроль, постоянная ложь при полном отказе что-либо менять, отсутствие любой ответственности за последствия своего поведения.

Ключевой критерий — не наличие проблемы, а есть ли у двух людей способность признать проблему и совместно с ней работать. «Плохой» партнёр — это вовсе не обязательно человек с большим количеством психологических сложностей. Гораздо опаснее тот, кто отказывается признавать собственный вклад в проблемы, обвиняет только другого и закрывается от любой попытки диалога.

Проблема отношений — не конфликт. Проблема начинается там, где невозможен контакт.

Именно «культуры ремонта» нам, думаю, и не хватает больше всего. Речь не про красивые разговоры про осознанность, а про вполне конкретные навыки: сказать претензию без унижения, выслушать неприятную информацию о себе, не отвечать немедленной контратакой, признать свою часть ответственности, нормально извиниться, изменить конкретное поведение, вернуться к конфликту после того, как эмоции улеглись, отличить «мне неприятно» от «со мной поступают недопустимо».

Мы значительно лучше научились распознавать плохие отношения. Следующий логичный шаг — научиться «чинить» те, что ещё могут стать хорошими.

Здесь стоит выйти за пределы языка психологии к более широкому изменению. Современная жизнь позволяет куда сильнее контролировать собственную среду: мы можем выбирать медиаконтент, блокировать неприятных людей, уходить из чатов, менять сервис, настраивать алгоритм под себя, постоянно искать более подходящий вариант. Но близкий человек это не персонализированный алгоритм. У него есть собственные желания, характер, плохое настроение, требования, ограничения.

А современная экономика нас учит: не устраивает продукт — поменяй его. Отношения требуют другого навыка: иногда нужно не менять человека, а договариваться с ним.

Возможно, одна из проблем XXI века в том, что мы становимся всё менее терпимы к фрустрации именно тогда, когда ждём от отношений всё большей эмоциональной глубины.

И да, я согласен, что после всей этой моей критики легко сделать неверный вывод — значит, бабушки были правы и нужно терпеть. Нет. Старая модель создавала огромное количество несчастливых браков именно потому, что у людей не было права выйти из них. Новая психологическая культура эту проблему решила.

Задача же следующего этапа — научиться различать то, что нужно прекращать, и то, что еще можно «отремонтировать».

Зрелая культура отношений начинается не с приказа «терпи», но и не с приказа «сразу уходи». Она начинается со способности понять, что вообще происходит.

Главный вывод текста, думаю, в этом. Россия очень быстро импортировала словарь психотерапевтической культуры: травма, границы, нарциссизм, абьюз, взаимозависимость. Только вот массовое распространение навыков адекватного применения оказалось заметно медленнее.

Гораздо труднее научиться слушать, признавать свою неправоту, сдерживать собственную агрессию, выдерживать критику, говорить о своих желаниях. Куда сложнее договариваться.

Мы получили психологический словарь раньше, чем психологическую грамотность.

Все вокруг на самом деле не стали внезапно нарциссами. Современный человек просто получил множество новых инструментов описания чужих недостатков. Это полезно, пока инструмент помогает лучше видеть реальность. И становится опасным, когда превращается в универсальный способ объявить, что проблема всегда находится по другую сторону отношений.

Здоровые границы необходимы. Способность уходить из разрушительных отношений необходима. Но близость невозможна, если нарушением границ объявляется всякий дискомфорт, критика приравнивается к обесцениванию, а любое человеческое несовершенство — красный флаг.

Возможно, следующий этап психологической революции должен состоять не в том, чтобы научить нас ещё точнее диагностировать партнёров. А в том, чтобы научить нас выдерживать куда менее приятный вопрос: «а что я сам даю этим отношениям?»

И здесь, кажется, естественно возникает следующий сюжет — одиночество. Потому что альтернативой несовершенному человеку всё чаще оказывается не идеальный партнёр, а одиночество. Причём мужчины и женщины приходят к нему совершенно разными путями. Об этом в следующем тексте.

Уиткофф и Кушнер посетят сначала Москву, затем Киев 5-6 сентября, сообщил ТАСС источник.

Простите за пессимизм, но позиция Вашингтона всё еще: «Вы видели, что мы уже разрешили Киеву? Так мы еще можем разрешить Старлинки и начать продавать всё больше оружия (и дальнобойных ракет). А еще пакет санкций. А еще давление на третьи страны!

Русские — соглашайтесь на уступки, которые будут устраивать Киев и Европу!»

Т.е. опять же. Выслушать Вашингтон нужно, чтобы понимать какие следующие шаги давления они окажут на Москву. Но не более. Никакого прогресса, как я вижу, не ожидается. Позиция Киева+Европы всё еще не устраивает Москву. И логично, что от своих планов и целей Кремль отказывать не будет. СВО продолжится по расписанию. Как и сопротивление ЛЮБОМУ давлению США, Европы, Киева и всех вместе взятых.

Россия будет стоять на своём, буквально, что бы ей это не стоило. Просто потому что иного варианта нет. Иной вариант — это стратегическое поражение. Потеря значительных ресурсов и политического суверенитета.

Договориться получится только после смены элит в ЕС и Британии. Это уже очевидный факт. Франция-Германия — приход к власти правых. Британия — приход к власти Реформ. Когда эти условия будут выполнены — тогда можно рассчитывать на адекватный договор, который не будет подразумевать войны с Россией и расчета на захват её ресурсов.

То есть — это электоральный цикл 2027-2029.

Численность граждан в возрасте старше 65 увеличится с 852 млн в 2025 году до 2 млрд к 2060 году

Число людей от 65 лет во всем мире превысило количество детей 5 лет и младше, сообщил портал Axios со ссылкой на доклад Бюро переписи населения США.

Я уже не раз писал, что старение населения — одна из главных демографических и социальных историй ближайших десятилетий. И эта новость хорошо показывает масштаб происходящего: людей старше 65 лет в мире уже больше, чем детей пяти лет и младше.

Причём это только начало. К 2060 году число людей 65+ может вырасти до 2 млрд человек. Т.е. речь идёт не о какой-то узкой проблеме пенсионных систем, а о появлении огромной новой социальной группы, которая будет определять устройство экономики. Мировой!

На мой взгляд, вокруг этого неизбежно будет формироваться целая «экономика старения»: медицина, фармацевтика, жильё, транспорт, страхование, роботизация ухода, специальные финансовые продукты, туризм, образование, досуг, новые форматы занятости.Всё всё всё. Плюс, что я давно анонсирую — совершенно другая городская инфраструктура. Не молодой мегаполис, а «старый». Очень специальное переустройство большой городской инфраструктуры под стареющее население. Под его доминацию в городе.

И здесь есть важный момент для России. Обычно старение воспринимается исключительно как проблема: меньше работников, больше пенсионеров, выше нагрузка на бюджет. Всё это действительно актуальные проблемы. Но старение — это ещё и ресурс, если государство и бизнес заранее научатся с ним работать.

Россия сама относится к числу быстро стареющих обществ. Поэтому мне кажется, задача должна быть не только в том, чтобы пытаться замедлить этот процесс демографической политикой, но и в том, чтобы стать одной из первых стран, которые научатся превращать рост числа 65+ в новую экономику.

Если через 20-30 лет значительная часть мира будет жить в обществе пожилых людей, то огромный рынок получат те страны, которые раньше остальных создадут технологии, сервисы и инфраструктуру для этой новой реальности.

Моё глубочайшее убеждение, что старение населения можно конечно воспринимать как кризис, но куда лучше — как один из крупнейших новых рынков XXI века и как новые возможности для роста.

Главный урок Дальнего Востока: инвестиции работают поколенчески

На ВЭФ 3 сентября Сбер представил исследование о том, что экономика Дальнего Востока в целом за последние два года росла быстрее российской, а льготная дальневосточная ипотека улучшила доступность жилья. И при всём этом главным сохраняющимся вызовом в исследовании прямо называется отток населения.

С одной стороны, инвестиции растут и жильё субсидируется, но население всё равно уезжает. Т.е. государственная логика «создадим рабочие места и дешёвую ипотеку — человек найдется» работает не очень хорошо. И, мне кажется, дело не в размере субсидии, а в самой природе решения об отъезде/переезде. Человек не выбирает квадратные метры в вакууме. Он выбирает всю будущую семейную и личную биографию: глубину карьерного рынка, школу и медицину для детей. Ему важна культурную среду, транспортная связанность, возможность для жены/мужа тоже найти нормальную работу. Ипотека закрывает один пункт из десяти. Хорошая зарплата — второй. Но остаются еще восемь.

Регион может стать богаче, не став привлекательнее для жизни.

Но не всё так плохо. Есть и хорошие новости. Контрсигнал для всего этого пессимизма. Замглавы Минвостокразвития Эльвира Нургалиева заявила, что за последние пять лет доля дальневосточных абитуриентов, уезжающих учиться в другие регионы, снизилась примерно с 40% до 20%. Вот это важно.

Если эта цифра подтвердится дальнейшей статистикой, она будет значить намного больше, чем любой отдельный госинвестпроект. Потому что 18 лет — одна из ключевых точек региональной депопуляции. Уехал учиться в другой город, там получил там первую работу, там обзавёлся кругом общения, там встретил партнёра и в итоге возвращение с каждым годом становится всё менее вероятным.

Удерживать население намного дешевле в 18 лет, чем возвращать его в 30. Вот государственная формула.

Особенность для России в том, что молодых работников по стране становится меньше, но сама молодёжь остаётся крайне мобильной категорией. Среди россиян 18-24 лет около 36% всерьёз рассматривают или планируют переезд, а главными препятствиями называют жильё и интересы семьи.

Т.е. регионы теперь конкурируют не только за госзаказ и инвестиции, но еще и за конкретного двадцатипятилетнего человека. Который оценивает всё сразу: зарплату, квартиру, карьеру жены, школу для ребенка, городскую среду, рынок труда в регионе в целом. Т.е. возможность сменить работодателя, не меняя город.

Российские регионы, по сути, выходят на национальный демографический рынок.

И, кажется, на Дальнем Востоке это начали понимать раньше остальных. Одновременно с образовательными планами там объявили о развитии научных центров и новых «научных долин», специально рассчитанных на то, чтобы привлекать исследователей — включая тех, кто сейчас работает за рубежом.

По отдельности это обычная региональная политика. Но вместе с удержанием абитуриентов получается уже вполне цельная конструкция: вуз удерживает восемнадцатилетнего — лаборатория удерживает двадцатипятилетнего — высокотехнологичная компания удерживает тридцатилетнего.

Т.е. университет и наука превращаются в демографическую инфраструктуру, если так можно выразиться.

И это, мне кажется, и есть главный урок дальневосточного развития (причём куда более важный, чем ипотека и налоговые льготы). Инвестиции работают поколенчески.

Переманить уже сформировавшегося 30- или 40-летнего специалиста одной субсидией почти невозможно. У него давно есть работа, привычки, круг общения и, скорее всего, причины остаться там, где он уже живёт. А вот выстроить биографию через институт, университет, лабораторию, первую работу, вторую работу — это получается заметно лучше. Потому что тогда человеку просто не приходится никуда метаться.

Работать надо с перспективами, а не с текущей зарплатой и привлекательностью. Чтобы 18-летнему не нужно было думать «а что дальше?». Чтобы нормальная жизнь была не только в Москве, но и там где родился.

В России растет число альтернативных отечественных мессенджеров
В России активно развиваются новые мессенджеры от отечественных разработчиков. О намерении запустить собственные проекты только в августе заявили Wildberries, Blink и Looky. Впрочем, участники рынка предупреждают, что им будет тяжело конкурировать с национальным мессенджером Max.
© Ъ

Мне кажется, главный тренд в развитии мессенджеров сегодня вообще неправильно описывать как постоянную смену одного приложения другим. Молодёжь, например, не обязательно уходит из старого мессенджера в новый. Она просто начинает пользоваться сразу несколькими. Для каждого типа общения свое приложение.

Это мировой тренд от Азии до США. В Америке подросток может одновременно сидеть в Snapchat, Instagram (запрещенный в РФ продукт Meta), TikTok и WhatsApp (запрещенный в РФ продукт Meta). Причём граница между «соцсетью» и «мессенджером» уже почти исчезла: Snapchat используется для ежедневной переписки, при этом TikTok сильно продвигает свой директ и растет как внутриконтентный вариант общения.

Тоже самое в Азии. KakaoTalk в Южной Кореи там почти национальная инфраструктура — около 49 млн пользователей. Наш МАКС, условный. И казалось бы, места для второго мессенджера почти нет. Но среди подростков KakaoTalk и директ Instagram (запрещенный в РФ продукт Meta) уже практически сравнялись. А начиная со средней школы директы даже популярней.

Объясняют это корейцы тем, что KakaoTalk — это школа, проекты, родители и более «официальная» коммуникация. А вот директ запрещенной сети — это уже друзья, знакомства и личное пространство.
То есть один мессенджер не вытеснил другой. Возникло разделение социальных ролей между платформами.

И мне кажется, примерно такая конструкция будет постепенно складываться и в России.

МАКС — инфраструктурный мессенджер. Государственные сервисы, школы, организации, массовая коммуникация, возможно платежи и другие формальные функции. Официальные новости. Повестка.
Телеграм — это «старая» универсальная информационная-коммуникационная среда. Также и запрещенные сервисы, которые всё еще актуальны по старым коммуникационным линиям.

А вот ниже вполне может появиться ещё целый слой специализированных молодёжных или просто новых приложений. Т.е. WB Chat, Blink или Looky это не про то, что «создается новый Телеграм» или конкурент МАКС. Это про расширение коммуникаций. Спецификацию.

WB — это покупки плюс коммуникация. Blink: геолокация и общение. Looky: молодежный социальный контент.

И это очень логично. У нас уже давно есть игровые мессенджеры, есть потоки коммуникаций внутри стримингов. Люди «сидят» одновременно в нескольких местах и коммуникация становится многослойной.

Запустить в 2026 году чистый мессенджер невероятно сложно. Можно сделать классное приложение с быстрыми сообщениями, красивыми стикерами и видеозвонками, но зачем человеку туда идти, если его друзей там нет, а причины формировать новых минимум?

Нужен сетевой эффект. Сначала дать человеку специальную причину открыть приложение, а уже потом построить вокруг неё общение.

Сначала магазин. Сначала музыкальный сервис. Сначала игры. Сначала фотографии. Сначала отметка геолокации. Сначала «лучшие кофейни Москвы», а затем внутренний чат постепенно становится естественным продолжением социальной функции.

Для РФ получается, что чем сильнее МАКС будет становиться большим, универсальным и «официальным», тем больше может расти спрос на маленькие неофициальные пространства. Очень условно, но для МАКС — это школа, банк, документы и родители. Телеграм — работа, новости и новый трейлер Гарри Поттера. А в третьем приложении — новые друзья, музыка, фотографии и специальное общение, которое вообще не хочется смешивать со всем остальным.

Это не конкуренция в классическом смысле, я про это.

Россиянин не обязан выбрать только одного победителя. Скорее всего будет очень индивидуальная иерархия коммуникационных пространств: официальный, универсальный, социальный, профессиональный, игровой, локальный, фанатский.

Причём чем дальше будет развиваться цифровая среда, тем сильнее эти пространства станут различаться. Мы привыкли к эпохе, когда один мессенджер должен был собрать в себе всех. Но моя оценка, что следующий этап может оказаться прямо противоположным.

Один пользователь — множество цифровых социальных кругов — несколько мессенджеров.

МАКС, конечно, может стать главным и крупнейшим в РФ. Но одновременно вокруг него могут появиться десятки новых коммуникационных приложений. Мы давно в эпохе многомессенджерности. Просто еще не осознаем масштабы.

Россия стареет не только через рост количества пенсионеров. Она еще стареет через отсутствие молодых работников

Смотрим свежее исследование ЦМИ Сбербанка: резерв рабочей силы в России сократился с 7,1 млн до 4,4 млн человек, средний возраст занятого вырос до 43 лет. Работников 20-29 лет стало меньше на 4,3 млн, а старше 60 — больше на 2,7 млн. Безработица при этом держится около исторического минимума — 2,2%.

Мне кажется, это одна из самых наглядных демографических цифр последних месяцев. Потому что старение обычно обсуждают через рост пенсионеров, а здесь оно уже видно прямо внутри «рабочего цикла».

Меньше двадцатилетних. Больше шестидесятилетних. Выше средний возраст. Меньше людей, которых можно дополнительно вывести на рынок труда.

Т.е. то, что я так часто описываю: меньше молодых когорт — выше средний возраст работников — меньше резерв найма — сложнее заменить уходящего сотрудника — работодателю остаётся только дольше удерживать уже занятого.

И в этом смысле кадровый дефицит последних лет был не просто следствием перегрева экономики или событий вокруг СВО. Перегрев резко усилил дефицит. Обнажил проблему, которая куда более фундаментальная: новых работников физически становится всё меньше.

Сокращение резерва с 7,1 до 4,4 млн означает, что экономика всё сильнее вбирает в себя людей, которые раньше находились на её периферии. Пенсионеры. Женщины во время/сразу после декрета. Студенты. Люди с ограничениями по здоровью. Мигранты. Т.е. Россия последние годы довольно активно расширяла сам круг тех, кого вообще можно считать потенциальным работником.

Но и у этого процесса есть естественный предел. Нельзя бесконечно компенсировать исчезновение молодых поколений тем, что шестидесятилетний работает ещё пять лет, а студент выходит на работу раньше. В какой-то момент людей, которых можно дополнительно «домобилизовать» на рынок труда, просто перестанет хватать.

И тогда меняется сама экономическая задача. Нужно понимать, что раньше это решалось так: нужен рост — нанимаем ещё сто человек. В стареющей экономике это работает всё хуже. Нужен рост, а дополнительных ста человек может попросту не найтись. Остаётся другой путь: лучшая производительность на одного работника. Автоматизация, роботизация, ИИ, лучшее оборудование, качественный менеджмент, переобучение для повышения квалификции. Т.е. всё то, что долго считалось признаком современной развитой экономики, постепенно превращается в единственный способ вообще сохранить способность расти. Для предприятий любого уровня.

И тут важно ещё одно различие. Ограничением становится уже не просто количество работников, а количество человеческих лет труда, которое вообще есть у страны. Т.е. у двадцатипятилетнего впереди потенциально ещё лет сорок на рынке труда. У шестидесятилетнего — условно пять-десять. Статистически это два одинаковых занятых человека. Экономически — совершенно разный запас будущего труда.

Поэтому рост работающих пенсионеров, о котором я уже писал, выглядит скорее рациональной временной заплаткой, чем окончательным решением кадрового дефицита. Пенсионный возраст подняли. Пенсионеров удерживают на работе. Мигрантов привлекают. Женская занятость развивается всё активнее. Молодёжь всё быстрее проводят через колледжи и выводят в профессию.

Но общая возрастная структура всё равно продолжает двигаться в одну сторону. Негативную.

Поэтому одна из главных экономических задач ближайших десятилетий уже не в том, чтобы «найти ещё людей». Она в том, чтобы научиться производить больше и лучше — тем количеством человеческих лет труда, которое у страны реально осталось.

Нужно осознать для себя, что новых людей больше не подвезут.

Про первосентябрьскую демографию

Сегодня в России впервые садятся за парты более 1,5 млн первоклассников. Всего в стране работают около 38 тыс. школ. Сами по себе цифры нормальные для 1 сентября. Но важно видеть в них не только школьную статистику, но и демографический индикатор с задержкой.

Сначала у нас рождается ребенок, далее он появляется в школьной системе. На это «расходуется» определенное количество школ и учителей. После этого школьники становятся студентами и далее потенциальными работниками.

Всё это с одной стороны единый цикл, но с другой стороны, каждый отдельный этап имеет свой демографический индикатор. Т.е. сегодня у нас много школьников. Классы набраны и можно даже констатировать, что учителей и школ не хватает. Но это всё в значительной степени результат рождаемости конца 2010-х.

А вот нынешнее снижение числа рождений придёт в школу уже в следующем десятилетии.

И здесь возникает очень важный демографический эффект: будущее для школьной системы в значительной степени уже случилось.

Дети, которые пойдут в первый класс в 2032 году, рождаются сейчас. Дети, которые должны будут заполнить школы в 2030-м, уже родились и их количество более-менее понятно.

То есть у государства есть довольно редкая возможность планировать часть социальной инфраструктуры почти без прогнозов. Можно заранее понимать, в каких регионах через несколько лет станет меньше первых классов. Где начнёт снижаться потребность в учителях начальной школы. Где две небольшие школы столкнутся с недостатком учеников. А где миграция населения, наоборот, создаст переполненные классы несмотря на общероссийское снижение рождаемости.

И особенно важна именно география. Потому что демографическая волна приходит неравномерно. Москва и крупные агломерации могут продолжать «получать детей» за счёт внутренней миграции, одновременно небольшие города и районы будут терять школьников значительно быстрее средних показателей по России.

Поэтому через несколько лет вопрос будет уже не просто в количестве школ. А в том, где именно останутся дети.

Сегодняшние 1,5 млн первоклассников — это ещё отголосок демографии предыдущего десятилетия. Одна из последних многочисленных когорт. Достаточно стремительное сокращение рождаемости последних лет пока почти не видно за школьными партами. Но математически оно уже определило значительную часть российской школы 2030-х годов. Это будет очень особенная реальность. Особенно, как я уже указал, с позиций регионального опустынивания.

Еще раз, главная проблема российской начальной школы после 2030-ого не в том, что в Москве будет мало учеников. Их будет достаточно. Проблема в том, что в некоторых малых городах условной Ивановской области их не будет вовсе.

Итоги лета 2026. Политика.
Напряжение, напряжение, напряжение.

Если нужно выразить итог этого лета в одной фразе, то она была бы: ушло ощущение временности.

Т.е. после февраля 2022 года очень многое можно было воспринимать как чрезвычайные меры: СВО — мобилизация — ограничения — новые законы — военные расходы — перестройка внешней политики. Всё это можно было списывать на «особый период», который рано или поздно закончится. Специальный период.

К осени 2026 году возникло полноценное ощущение, что это новая нормальность. Новая Россия и новая политическая конфигурация.

20 сентября Россия выбирает новую Госдуму, одновременно 39 регионов избирают заксобрания, ещё в восьми проходят прямые губернаторские выборы, а всего в стране разворачивается около 2,2 тыс. кампаний разного уровня. По масштабу — крупнейший электоральный цикл после президентских выборов 2024 года. Но основной посыл этих выборов на самом деле не в том, кто победит. «Единая Россия» всё лето уверенно держится в районе 32-35% по данным ВЦИОМ, остальные парламентские партии идут плотной группой в 8-12%. Т.е. реальная интрига совсем не про разность повестки или смену курса, а про перераспределение пространства внутри уже сложившейся в прошлом партийной системы.

Выборы продолжают быть механизмом ротации элиты. Их задача — не определить политику страны (её определяет узкий круг лиц вокруг Президента), а обновить Думу, встроить новые группы в сложившуюся систему. Провести кадровые перестановки в регионах и подтвердить общую вертикаль ещё на пять лет.

Обновление не системное, а частное. Почти индивидуальное. Главный «новый» элемент — ветераны. На выборы всех уровней в 2026 году выдвинуто 1668 участников и ветеранов СВО, из них к концу августа зарегистрировано около 1586. Из них 200 — кандидаты в Госдуму, 186 уже прошли регистрацию. Это уже не символический набор людей для галочки. Это полноценный политический класс.

В первую пятёрку списка «Единой России» вошли ветеран, военкор, министр иностранных дел, мэр Москвы и уполномоченная по правам детей. Т.е. сама композиция списка соединяет СВО, внешнюю политику, госуправление и социальную политику в одной сцепке. Возможно эта конфигурация и есть основа политической системы на ближайшие годы, какой её видит Кремль.

Общественно-политический итог лета не в антивоенности, как её попытались представить некоторые силы в августе после недопуска до выборов одной из партий-кандидатов. Нет. Поддержка СВО по-прежнему на высоком уровне. Но запрос на завершение войны без ощущения поражения — всё актуальней. Формула звучит примерно так: закончить СВО, но закончить успешно.

В этой формуле внешнеполитические границы лета. Компромисс, как тональность переговоров вокруг конфликта на Украине, зависим от общественного запроса внутри РФ. Результативная часть СВО должна быть убедительной для населения.

Еще одним политическим итогом лета стала адаптация к «расширению театра». Всё больше регионов РФ, скажем так, задействованы в конфликте. Больший процент населения. Большее количество региональных губернаторов, мэров, силовиков малых городов. Больше локального бизнеса, а не только крупных сетей.

Можно даже сказать, что с политической точки зрения произошла перестройка регионального административного управления на своеобразное «менеджерство безопасности». ПВО, эвакуация, укрытия, компенсации, восстановление, ограничения интернета, топливная логистика. Подобный «опыт» в прошлые годы имели только приграничные к фронту губернаторы и чиновники, но теперь масштаб стал куда значительней.

При этом итог обратный задуманному оппонентами. Моя оценка, что произошла консолидация административной вертикали и во многом стабилизация общественных настроений. Системного слома и системного кризиса не случилось. А кризис локальный и временный — это общее состояние с 2022 года. К нему массовая адаптация случилась значительно раньше лета 2026.

Еще один политический сюжет лета «цифровой контроль». Или правильней трансформация. Потому что политическая модель меняется от цензурирования контента к контролю за средой. Т.е. не пытаться «удалять» посты в Телеграме, а перевести аудиторию в МАКС, где эти посты будет некому написать. И это работает. По всем (даже самым независимым и оппозиционным данным) новостная аудитория Телеграм сократилась вдвое, в то время как МАКС получает стремительный рост.

Общий политический итог лета 2026 — напряжение стало стабильным. Нельзя сказать, что российское общество и политическая система находится в спокойном состоянии. Нет. Беспокойство и напряжение на высоких уровнях. Но никакого массового протеста, никакой утраты доверия не фиксируется. Политическая система работает стабильно.

Можно говорить о том, что общая усталость накапливается всё больше. Можно говорить, что запрос на «уверенность в будущем» растет. Можно говорить, что адаптация к расширению географии атак на регионы РФ вызывает у населения (да и чиновников) растерянность. Но нельзя сделать вывод, что это кризисное состояние. Это новая нормальность. Условия жизни.

В этом смысле политическая предвыборная риторика в этом цикле работает не с образом будущего, как например было в «нулевых» (стабильность после хаоса девяностых) или «десятых» (растущий суверенитет и развитие), а представляет более скромную формулу — управляемость в текущем моменте.

Система «на контроле». Под защитой. Главное — это быстрое восстановление и реакция. Самое главное — достижение уже поставленных целей.

СВО перестаёт быть временным внешним кризисом и становится внутренним институтом российского государства. И это архитектура на годы вперед. Я к тому, что если завтра подпишут мирный договор устраивающий Москву, то он не отменит сотни тысяч ветеранов, перестроенную промышленность и экономику, административную вертикаль, которая выстроена вокруг противодействия военным угрозам. Это не вернет психологию большой страны в режим «отсутствия внешнего давления и ограничений». Это всё теперь новая нормальность и поколенческий цикл.

Перемены в дальнейшем пойдут по принципу постепенной трансформации и перехода от нынешней стадии к чему-то новому. Т.е. никакого «возврата» и «временности» больше нет.

Итоги лета 2026. Экономика.
Конец перегрева

Мне кажется, главный экономический итог этого в том, что российская экономика не вошла в кризис, а период быстрого роста 2023-2024 годов окончательно закончился.

В I квартале ВВП снизился на 0,2% год к году, во II вырос на 1,3%, за первое полугодие получается примерно +0,6%. Формально никакой рецессии нет. Но июльская промышленность чувствует себя не очень: +0,4% год к году и всего +0,1% за январь-июль. Индикатор бизнес-климата ЦБ в июле вообще ушёл до -3,5 и в августе остался отрицательным.

Т.е. российская экономика не рухнула. Никакого кризиса нет. Правильней сказать, что она упёрлась в потолок той модели роста, которая работала последние несколько лет.

Бюджетные расходы — госзаказ — загрузка предприятий — дефицит работников — рост зарплат — рост потребления — дополнительный спрос. Вот эта модель исчерпала себя.

Она хорошо работает, пока внутри экономики есть свободные люди, оборудование и производственные мощности. Когда работников уже не хватает, оборудование дорогое и сложнее импортируется, а многие предприятия работают близко к пределу загрузки, каждый дополнительный рубль государственных расходов становится не товаром и «ростом», а более высокой зарплатой, переплатой за импорт, но главное — рост инфляции.

Отсюда, на мой взгляд, главный парадокс российского лета: я бы назвал его экономикой двух педалей.

ЦБ нажимает на тормоз. Ставку летом начали снижать, но она всё ещё 14%, что для частного бизнеса, инвестиций и обычной ипотеки по-прежнему очень дорогие деньги. А бюджет одновременно нажимает на газ. За январь-июль федеральные расходы выросли на 14,5%, госзакупки — сразу на 39,2%, а дефицит достиг 6,46 трлн рублей. Часть этого действительно связана с опережающим финансированием, поэтому нельзя просто переносить эту цифру на конец года. Но масштаб государственного спроса очевиден.

Получается странная конструкция. ЦБ не может быстро снижать ставку, потому что бюджет продолжает стимулировать экономику. Но бюджет трудно резко сократить, потому что именно он всё заметнее удерживает экономику от ещё более сильного торможения. И здесь мы постепенно получаем уже не просто высокую ставку, а определённую ловушку экономической политики.

Особенно потому, что экономика становится всё более неоднородной. Государственные закупки растут почти на 40%. Крупные государственные компании дают заметную часть прироста корпоративного кредитования. У связанных с государством предприятий есть заказ, проекты и финансирование. А обычный корпоративный сектор выглядит значительно слабее. Прибыль прибыльных крупных и средних компаний за январь-май снизилась почти на 6%, доля прибыльных организаций тоже сократилась.

Т.е. внутри России постепенно возникают как будто две экономики. Одна живёт через бюджет, госзаказ, инфраструктуру, льготные программы и крупные государственные компании. Вторая живёт при ставке 14%, с дорогим капиталом и почти остановившемся росте промышленного спроса.

И вот это, мне кажется, значительно важнее обычного спора: «растёт экономика или падает». Она растёт, но очень неравномерно.

Причём инфляция тоже неочевидный фактор. Формально в июле она снизилась примерно до 6%. Это хорошая новость. Но текущий «сезонно очищенный» темп роста цен ЦБ оценил примерно в 11,6% годовых. Плюс июльская цифра выглядит лучше из-за переноса индексации коммунальных тарифов с июля на октябрь.

Поэтому говорить, что инфляция побеждена, рано. Скорее Россия получила дезинфляцию без ценовой стабильности. И отсюда ещё одно противоречие: ставку приходится снижать уже потому, что экономика почти перестала расти, но снижать её быстро нельзя, потому что инфляционное давление всё ещё высокое.

А летом к этому добавился ещё один фактор. Удары по НПЗ, складам и логистике — с ним нас ждет достаточно сложный экономический эффект. Если государство построило новый завод за 100 млрд рублей, экономика получила инвестиции и дополнительную производственную мощность. Если за те же 100 млрд пришлось восстанавливать разрушенный объект, статистически инвестиции тоже есть. Рабочие получили зарплату, строительные материалы куплены, ВВП сформирован.
Но страна не стала производить больше. Она просто восстановила то, что уже было.

Поэтому появляется важное различие: не все инвестиции теперь являются инвестициями в рост. Всё больше ресурсов приходится тратить на восстановление, защиту объектов, резервные маршруты, безопасность логистики и замену потерянного оборудования. Это увеличивает расходы экономики, но почти не увеличивает её потенциальный рост.

Параллельно летом начал слабеть рубль. В начале июня доллар стоил примерно 72 рубля, к концу августа — уже около 85–86. И опять нет простого ответа, хорошо это или плохо. Слабее рубль — больше рублевых доходов у экспортёров и потенциально легче Минфину. Но одновременно дорожает импорт, комплектующие и оборудование, а значит, появляется дополнительное инфляционное давление.

Даже нефть теперь работает в бюджет сложнее, чем раньше. Brent снова около $90, но нефтегазовые доходы бюджета за январь–июль всё равно оказались почти на 17% ниже прошлогодних. Потому что мировая цена нефти и способность России эту цену монетизировать — уже не одно и то же. Есть курс рубля, дисконт, логистика, санкционные издержки, стоимость перевозки, объём экспорта, переработка.

То же самое происходит и с санкциями вообще. Я бы не говорил, что они «обрушили российскую экономику». Очевидно, что нет. Но они работают как постоянный «налог» на экономическую эффективность. Товар можно купить, но через большее количество посредников. Нефть можно продать, но сложнее и дороже. Платёж можно провести, но он занимает больше времени и требует дополнительной инфраструктуры.

По отдельности ничего из этого не выглядит «большой проблемой». Но в масштабе всей экономики это означает, что для достижения того же результата требуется всё больше ресурсов.

И в этом, мне кажется, находится самый важный итог лета. Россия столкнулась уже не столько с нехваткой денег, сколько с нехваткой эффективности.

Деньги есть. Бюджет тратит много. Банки кредитуют. Государственный долг остаётся относительно небольшим. Нефть продолжает экспортироваться. Но всё сложнее превратить каждый дополнительный рубль расходов в дополнительный реальный «рост». Потому что для этого одновременно нужны работники, оборудование, технологии, логистика, капитал и свободные производственные мощности. А именно это всё сильнее ограничено.

При этом население пока остаётся главным стабилизатором всей конструкции. Безработица около исторического минимума, накопленный рост зарплат поддерживает потребление, во II квартале розница выросла на 7,2%, общепит — на 6,2%. Получается ещё один парадокс: производственная экономика почти стоит, а потребительская пока продолжает довольно хорошо себя чувствовать.

Но и здесь вопрос в том, насколько долго это может продолжаться. Если охлаждение рынка труда, о котором я писал последние месяцы, продолжится — замедлится рост зарплат. А следом начнёт слабеть и последний крупный источник частного спроса — потребление.
Поэтому осенью нас ждет непростая развилка.

Первый вариант развития событий: полноценная мягкая посадка. Инфляция снова идёт вниз, повреждённые мощности восстанавливаются, рубль стабилизируется, ЦБ постепенно снижает ставку и частный сектор начинает оживать.

Второй: длительная стагнация. Бюджет удерживает экономику немного выше нуля, но частный сектор остаётся слабым, ставка высокой и несколько кварталов РФ живёт с ростом около 0-1%.

И третий (самый плохой) — стагфляционный сценарий. Слабее рубль, дороже топливо и логистика, новые потери мощностей, большой бюджетный спрос снова разгоняет цены. Тогда ЦБ оказывается в ситуации, когда экономика уже почти не растёт, а снижать ставку всё равно нельзя. Низкий рост, повышенная инфляция и дорогие деньги — одновременно.

Мне кажется, лето 2026 года действительно можно считать концом периода перегрева. Вопрос теперь уже не в том, сможет ли российская экономика продолжать расти темпами 2023–2024 годов. Судя по всему, нет. Главный вопрос другой: сможет ли она после перегрева перейти к нормальному устойчивому (среднему) росту. Или же нынешняя мягкая посадка постепенно превратится в долгую стагнацию, которую бюджет будет вынужден всё время удерживать от полноценного кризиса.

Колледж больше не «для тех, кто не поступил» в ВУЗ

На московском педсовете озвучили, что сейчас практически половина школьников после девятого класса выбирает колледж, а не десятый класс. Москва при этом дала бюджетные места вообще всем своим выпускникам, и ещё около 10 тыс. студентов приехали в столичные колледжи из регионов. Т.е. это уже национальный масштаб.

У нас ложился стереотип, что колледж это про запасной маршрут. Не поступил в вуз. Не очень баллы по ЕГЭ. Окей, пусть будет колледж. Как ступенька ниже.

Но, похоже, сейчас вся эта конструкция начинает разваливаться. В России формируется престиж вокруг трудового класса.

Кадровый дефицит резко поднял цену прикладного труда — я уже не раз об этом писал. Хороший электрик, сварщик, техник или специалист по промышленной автоматике вполне может зарабатывать больше вчерашнего выпускника массового вуза, который ещё пару лет пытается закрепиться хоть на какой-то офисной позиции.

Т.е. меняется не просто спрос на СПО. Меняется социальный статус всего карьерного пути от получения образования до конечного заработка.

Если почти половина московских девятиклассников реально выбирает колледж, то это уже не «небольшая группа тех, кто не потянул». Это становится одной из нормальных моделей взросления. Причём потенциально более быстрой: школа — профессия — рынок труда — собственный доход. Без пяти лет вуза и ещё пары лет «поиска себя» после диплома.

И тут опять наша любимая демография. Чем раньше человек получает профессию и устойчивый доход, тем раньше он потенциально закрывает тот самый вопрос финансовой независимости, вокруг которого сейчас крутится вся молодёжь. А это уже прямой путь к более ранней взрослости в целом. Не только карьерной.

Поэтому я бы очень внимательно посмотрел лет через пять на то, где в 22-25 лет окажутся выпускники колледжей, а где — выпускники массовых вузов. У кого выше зарплата. Кто быстрее нашёл работу. Кто раньше съехал от родителей. Кто вообще работает по специальности, а не «менеджером по всему».

Потому что вполне может оказаться, что одна из главных перемен в российской социальной архитектуре происходит прямо сейчас в Москве. Причём совершенно без пафоса и громких заголовков федеральных каналов. Буднично (рыночно-экономически) диплом вуза потихоньку перестаёт быть обязательным пропуском во взрослую жизнь. Пропуском к «хорошим стабильным деньгам».

Т.е. «не поступил в вуз» это теперь не приговор и понижение статуса, а вполне рабочая стратегия. Прибыльная.

Кризис с демографией в РФ начинаться задолго до рождения первого ребёнка

Свежий Индекс приоритетов молодёжи ВЦИОМ дает нам очень важную картину. На ближайшие 1-2 года главной целью молодых россиян становится финансовая независимость. Следом идут здоровье и карьера. При этом высоко оценивают свои шансы добиться материального благополучия за этот срок только 33% молодых.

Особенно хорошо это видно среди 18-24-летних. Это одновременно самая амбициозная и одна из самых неуверенных в конечном результате групп. Деньги, самостоятельность и карьера находятся наверху приоритетов, но высокими свои шансы на финансовую независимость считают только 36%, а уже достигшими её себя называют вообще 7%.

Я буду настаивать, что это прежде всего демографическая новость. Потому что мы привыкли оценивать начало проблем с демографией в точке: а почему семья не заводит первого или второго ребёнка? А проблемы начинаются лет на десять раньше. В моменте, когда 25-30-летний человек ещё не считает себя экономически взрослым.

Я уже это описывал отдельно, что последовательность взросления теперь выглядит примерно так: образование — работа — финансовая независимость — устойчива карьера — жильё — семья — дети. Причём каждый следующий этап психологически воспринимается как требующий «достижения целей» предыдущего.

Т.е. молодой человек вполне может хотеть семью «когда-нибудь». Но сейчас сначала надо начать нормально зарабатывать. Потом перестать зависеть от родителей. Потом закрепиться на работе. Потом разобраться с жильём. Потом накопить какую-то финансовую подушку. И только после этого появляется ощущение: теперь можно заводить ребёнка.

У ВЦИОМ ведь примерно такое движение по возрастам. У 18-24-летних максимальный фокус на самостоятельности, деньгах и карьере. В 25-29 лет взгляд становится более прагматичным, а уже ближе к 30–35 годам заметнее возрастает значение семьи и стабильности.

Это и есть, на мой взгляд, та самая отложенная взрослость. Причём речь вовсе не обязательно про инфантилизм, о чём я также уже рассказывал. Наоборот, молодые люди могут быть довольно рациональными. Если человек считает финансовую независимость обязательным условием взрослой жизни, но не уверен, что сможет быстро её получить, он просто переносит решения «на потом».

На год. Потом ещё на два. Потом до тридцати. Или даже до сорока.

А в демографии несколько таких «небольших переносов» имеют огромное значение. Если первый ребёнок появляется не в 24-25, а в 29-30 лет, то меняется уже вся потенциальная семейная траектория. Второй ребёнок сдвигается ещё дальше. Третий становится менее вероятным чисто по времени.

То есть возраст экономического взросления постепенно превращается в один из скрытых факторов рождаемости.

И это проблема для самой государственной демографической политики. Она в основном начинает работать ближе к последнему этапу цепочки. Вот семья уже существует, вот беременность или ребёнок — появляется маткапитал, пособия, льготная ипотека, выплаты работодателя и так далее. Всё это нужно. Очень важно.

Но сама молодёжь подсказывает, что её главный вопрос находится значительно раньше: смогу ли я вообще стать экономически самостоятельным человеком?

Можно стимулировать рождение ребёнка в 30 лет. А можно попробовать сделать так, чтобы человек в 23-25 быстрее получил нормальную работу, устойчивый доход, возможность снять или купить жильё и перестал ощущать взрослую жизнь как проект, который всё время начинается «через несколько лет».

Мне кажется, это очень важный фактор для всей околодемографической дискуссии в РФ. Государство у нас пытается снизить стоимость ребёнка. Но, возможно, сначала нужно снижать стоимость самого входа во взрослую жизнь.

Потому что если первые ступени: финансовая автономия, карьера, жильё и устойчивость, если они занимают всё больше времени, то семья просто автоматически уезжает дальше по жизненному расписанию. И тогда проблема рождаемости начинается вовсе не где-то вокруг роддома и «желания детей». Она начинается в тот момент, когда двадцатилетний человек говорит себе: «сначала я должен стать взрослым экономически, а уже потом всё остальное».

И не особенно уверен в том, когда именно это получится. Или даже более жестко: а получится ли вообще?

России всё еще нужны мигранты. Правда теперь мигрантам всё меньше нужна Россия

Попалась тут интересная статистика из Узбекистана. За первое полугодие 2026 года доля стран СНГ в направлениях трудовой миграции узбекистанцев сократилась примерно на 29%. Одновременно европейское направление выросло на 42%, Восточная Азия — на 26%. Россия пока остаётся главным рынком: здесь работают около 834 тыс. из примерно 1,4 млн работающих за рубежом граждан Узбекистана. Но так получается, что география миграции довольно быстро меняется.

И в связи с этим, как мне кажется, постепенно меняется сам российский миграционный вопрос. Т.е. у нас всегда в голове постсоветский мир, который про то, что где-то рядом с Россией существует практически бесконечный резерв работников из Средней Азии и т.п… И как следствие весь дискурс вокруг миграции был в стиле: а сколько мигрантов мы готовы принять?

Но в современной реальности мигрант тоже выбирает. И теперь для него выбор становится всё шире.

Узбекистан уже имеет соглашения по организованной трудовой миграции с 23 государствами и работает с сотнями иностранных работодателей. В списке новых и перспективных направлений — Германия, Великобритания, Италия, Франция, Япония и другие страны. Одновременно растут и денежные переводы из развитых экономик: только из Великобритании за первое полугодие они увеличились на 62%, из ЕС — на 27%.

Причины у этого вполне общие. Никакой политики, чисто экономика и демография. Россия стареет и испытывает дефицит работников. Но Европа и Восточная Азия стареют тоже. А во многом и опережающими темпами. Германии нужны сотни тысяч квалифицированных мигрантов ежегодно. Японии не хватает работников в уходе, строительстве и сельском хозяйстве. Южной Корее — в промышленности и судостроении. То есть за условного молодого 27-летнего работника из Узбекистана теперь реально конкурируют Москва, Берлин, Сеул и Токио.

А значит, возникает уже совершенно другая миграционная глобальная экономика. Чем больше в мире стареющих стран, тем меньше доступных работников внутри этих государств. А значит, тем больше конкуренция за мигранта. Т.е. гонка зарплат и предложений по условиям жизни.

И здесь важно понимать. что Россия находится уже не в той позиции, в которой была двадцать лет назад. Близость «постсоветского», русский язык, старые связи и огромный рынок труда всё еще значительные плюсы. Но если альтернатива для мигранта контракт в Южной Корее или хорошо организованный переезд в Европу с более высокой зарплатой, то одной географии и «связей» постепенно становится мало.

Я со многих углов к этому тезису подступался, озвучу в очередной раз: чем сильнее России (объективно) нужна миграция для компенсации демографического спада, тем одновременно сложнее будет эту миграцию привлекать. Потому что, если «не хватает своих», то и рынок труда и экономика — буксуют. А значит привлекательность падает.

Поэтому скорее всего через несколько лет главный миграционный вопрос может звучать уже не «сколько мигрантов Россия хочет принять?» А значительно, уж простите, неприятнее: «Почему молодой работник из Узбекистана вообще должен выбрать именно Россию?»

И вот на этот вопрос придётся отвечать уже через структурные реформы. Потому что зарплата должна быть мирового уровня, условия труда морового уровня, безопасность, легальный статус, возможности для семьи и качество жизни. Всё это придется вытягивать вверх, чтобы сбалансировать рынок труда и хоть как-то развиваться.

То есть миграционная политика постепенно превращается из политики допуска иностранцев в страну в конкуренцию стран за иностранных работников.

Думать об этом надо было, конечно же, «еще вчера». Но мы и завтра, как мне кажется, продолжим играться в запреты и ограничения.

Доиграемся.

Кировская область теряет население

За пять лет население Кировской области сократилось примерно на 34 тыс. человек — с 1,154 млн до 1,120 млн. С 2000 года из регионального реестра исчезли 668 деревень и сёл. Число работающих жителей моложе 40 лет, по данным региональной дискуссии, сократилось ещё почти на 5,7 тыс. человек.

Но наиболее важная цифра здесь, на мой взгляд, другая. В 2020 году в области родились около 10,5 тыс. детей. Для 2025 года приводится уже примерно 7,6 тыс. Т.е. падение почти на треть всего за несколько лет. И в этом моменте мне кажется важно правильно оценить причинность.

Мы обычно говорим: в регионе мало рожают — поэтому население сокращается.

Но очень часто процесс идёт наоборот: регион сначала теряет будущих родителей, а уже потом начинает терять детей.

Молодой человек заканчивает школу в небольшом городе или районе. Уезжает учиться в Киров, Казань, Нижний Новгород, Петербург или Москву. После университета смотрит на зарплаты «родины», на выбор работы, жильё, культурную жизнь, медицину, школу для будущего ребёнка… и решает не возвращаться.

Через несколько лет где-то в другом регионе он заводит семью и рожает детей.

Т.е. у нас на уровне многих регионов (Кировская область тут один из примеров) получается довольно неприятная демографическая цепочка: если уехал один двадцатилетний, то регион потерял не просто одного жителя. Он потерял его как будущего супруга, потерял потенциальных детей, часть будущих налогов и несколько десятилетий экономической активности потенциальной семьи.

Это то, что я бы назвал экспортом будущего населения.

Еще в качестве примера, моя родная Владимирская область. В опубликованных 26 августа материалах утверждается, что примерно каждый третий выпускник местных вузов покидает область уже в первый год после получения диплома. Там же приводятся оценки СКР в диапазоне 1,06-1,33 ребёнка на женщину. Т.е. значительно ниже уровня воспроизводства.

И это всё очень даже тревожная экономическая конструкция. Регион много лет инвестирует в человека. Роддом. Детский сад. Школа. Учителя. Поликлиника. Спортивная секция. Потом университет, который напрямую или косвенно финансируется государством и регионом. А в 22-23 года уже подготовленный специалист уезжает/остается в бОльшой агломерации.

То есть расходы на формирование человеческого капитала достаются региону, а значительная часть экономической отдачи достаётся другому месту. Мы знаем какому. Да-да, Владимирская область массова выращивает работника для Москвы.

И дело здесь даже не столько в Москве как таковой. Крупные центры делают ровно то, что должны делать успешные города — притягивают наиболее мобильное население хорошими рабочими местами, высокими зарплатами, университетами и хорошим уровнем жизни.
И вот для «регионов-доноров» это всё большая проблема. Или даже катастрофа. Потому что начинается демографическая петля: отъезд молодых — меньше молодых работников и потенциальных родителей — меньше детей — меньше спрос на школы, магазины, транспорт и услуги — слабее местная экономика — ещё меньше причин оставаться молодым.

И эту петлю очень трудно разорвать через выплаты и пособия за ребёнка. Можно дать семье дополнительные 100 или даже 200 тысяч рублей. Но если двадцатипятилетний специалист считает, что его профессиональная жизнь в регионе ограничена тремя работодателями и зарплатой вдвое ниже крупного города, вопрос о будущем ребёнке будет решаться где-то в другом месте.

Поэтому региональная демографическая политика должна начинаться значительно раньше роддома и даже раньше «потенциальной семьи».

Она должна начинаться с ответа на вопрос: а почему человек в 20-25 лет вообще должен решить остаться здесь?

Есть ли работа? Есть ли карьерный рост? Можно ли купить жильё? Какого оно качества? Есть ли сильный университет? Можно ли после университета устроиться по специальности? Есть ли нормальная медицина? Что будет с районом через десять лет?

В этом смысле исчезнувшие 668 деревень Кировской области — это уже последняя стадия процесса. Регресса. Населённый пункт исчезает с карты значительно позже того момента, когда он демографически уже мертв.

Настоящий кризис происходит гораздо раньше. Когда молодые люди начинают воспринимать отъезд из региона не как один из вариантов жизни, а как обязательный этап «нормальной жизни».

Российский кадровый голод, возможно, достиг своего пика

К концу августа количество доступных вакансий в России сократилось примерно на 18%. Причём снижение уже довольно широкое: строительство и недвижимость: около −18%, промышленность: −17%, гостиницы и общепит: −15%, ретейл: −14%, транспорт и логистика: −10%.

Почему это важно? Мы слишком привыкли к простой конструкции: людей становится меньше — значит работников всегда будет не хватать. Но экономика устроена несколько сложнее.

Демография определяет количество потенциальных работников. А количество необходимых работников определяет уже сама экономика.

Если молодых становится меньше на 2%, но одновременно компании сокращают потребность в новых сотрудниках на 10-15%, то кадровый дефицит довольно быстро может превратиться в конкуренцию уже не работодателей за работников, а работников за хорошие вакансии.

Т.е. демографический тренд никуда не исчезает. Просто поверх него ложится экономический цикл.

Последние несколько лет российский рынок труда находился в довольно необычном состоянии. Компании росли, производство расширялось, государственный спрос был высоким, а предложение работников одновременно сокращалось. Получилась почти идеальная конструкция для работника: мало людей + много вакансий = зарплатная гонка.

Работодатель всё меньше мог позволить себе выбирать. Брал людей старше, нанимал без опыта, повышал зарплату действующим сотрудникам, переманивал работников у соседнего предприятия. То, что раньше считалось «неподходящим кандидатом», неожиданно становилось кадровым резервом.

Теперь эта история может постепенно начать работать в другую сторону.

Если экономика охлаждается и компании открывают меньше вакансий, исчезает необходимость любой ценой закрывать каждое рабочее место. Работодатель снова получает возможность выбирать. Дольше искать. Требовать больше опыта. Медленнее повышать зарплату.

И в этом смысле сокращение вакансий на 18% потенциально важнее очередной «красивой цифры» про безработицу.

Это изменение «силы» на рынке труда.

Причём здесь возникает любопытный момент. Демографически работников действительно будет становиться меньше. Малочисленные поколения уже вышли на рынок труда, население стареет, резерв молодых сотрудников сокращается. Всё это никуда не делось.

Но отсюда вовсе не следует, что дефицит работников будет одинаково острым каждый год до 2040-го.

В период быстрого роста экономики будет кадровый голод. В период охлаждения спрос на работников будет сокращаться. А в некоторых профессиях одновременно может существовать и дефицит, и безработица. Потому что предприятиям нужны сварщики и инженеры, но там же офисных специалистов становится слишком много и они не особо нужны.

То есть общий показатель «не хватает работников» постепенно перестаёт адекватно описывать рынок труда.

Особенно интересно здесь будет посмотреть на зарплаты. Последние годы российский бизнес довольно часто решал кадровую проблему самым простым способом: платил больше. Зарплата росла быстрее производительности, сотрудники переходили между компаниями, а работодатель компенсировал недостаток работников деньгами.

Раз сейчас вакансий становится меньше, то такой механизм начинает пробуксовывать. Сотрудник уже не может так легко уйти через дорогу на +20%. Компания получает возможность сказать: «рынок изменился». И следующий этап охлаждения экономики (а он уже начался) вполне может пройти именно через замедление роста реальных зарплат.

Меняется и смысл автоматизации, кстати. Во время кадрового голода робот, программа или ИИ нужны потому, что человека физически невозможно найти. При более слабом рынке труда автоматизация становится обычным экономическим выбором: что дешевле — нанять человека или заменить часть его труда через технологии?

То же самое с миграцией, про которую все подзабыли. Если спрос на труд снижается, вопрос уже не только в том, сколько дополнительных работников может привлечь экономика, но еще и в том, для каких конкретно профессий они действительно необходимы.

Поэтому я бы пока не говорил, что российский кадровый дефицит закончился.

Скорее заканчивается период, когда его можно было считать практически универсальным объяснением происходящего на рынке труда. И тут у нас появляется важное различие между структурным и циклическим дефицитом.

Структурно Россия действительно остаётся страной с сокращающимся предложением рабочей силы. Но циклически экономика способна сократить спрос на работников ещё быстрее, чем растет общий дефицит.

Т.е. у нас странная ситуация: страна продолжает стареть и терять работников, но отдельному человеку в этой же стране становится сложнее найти хорошую работу.

Никакого противоречия здесь нет. Просто демография задаёт условный размер кадрового бассейна. А экономика в конкретный период решает, сколько людей ей в данный момент из этого бассейна нужно в принципе.

Аренда постепенно превращается из временного жилья в отдельную стадию взрослой жизни

С мая по август аренда жилья в крупных российских городах выросла примерно на 5%. Год назад за тот же сезон рост был около 9%, а в 2023-2024 годах сезонное подорожание было ещё значительно выше. Причина вполне рыночная: предложение квартир выросло, экономика охлаждается, а собственники стали осторожнее повышать цену, опасаясь потерять арендатора.

С одной стороны, это обычная новость про рынок недвижимости. Но если поставить её рядом с происходящим на рынке «своей квартиры», то, мне кажется, получается уже достаточно наглядный социально-демографический процесс.

Аренда — стабилизируется. А вход в собственность, т.е. «своё», наоборот, становится всё дороже.

По данным Банка ДОМ.РФ, к июлю средний первоначальный взнос по рыночной ипотеке для заёмщика без созаёмщика достиг уже 3,82 млн рублей. Это на 26% больше, чем в январе. Для покупателей с созаёмщиком средний взнос вырос до 4,58 млн. При этом сама средняя сумма ипотечного кредита сокращается — люди просто вынуждены приносить на сделку всё больше собственных денег.

И получается, что раз «своё» требует всё больше изначального капитала, то аренда остается более доступным выбором. Как итог — человек всё больше и дольше остаётся арендатором, а не «покупает своё».

Для России это очень серьёзный культурный сдвиг.

В нашей модели взросления собственное жильё традиционно имеет какое-то почти сакральное значение. Нормальная последовательность примерно такая: образование — работа — брак — своя квартира — дети.

Аренда здесь обычно воспринималась как промежуточное состояние. Студент снимает квартиру. Молодая пара снимает квартиру. Потом надо всё-таки «решать жилищный вопрос». Причём даже само выражение характерное: решить жилищный вопрос означает практически всегда приобрести собственность, а не найти «хорошую арендную».

Но что если вопрос теперь не решается и в 28, и в 35 и даже в 40 лет?

Представим человека, который после университета начинает работать в 22-23 года. Чтобы накопить 3-4 млн рублей первоначального взноса, ему теперь может потребоваться не два-три года, а семь-десять — минимум. Особенно если всё это время он одновременно платит аренду.

И вот у нас получается человек, который раньше рассматривал съёмную квартиру как небольшой мост между родительским домом и собственной недвижимостью, может обнаружить себя арендатором уже в 35 или даже 40 лет.
Т.е. «небольшой мост» постепенно становится отдельным жизненным периодом.

Причём экономически это сейчас вполне рационально. В исследованных крупных городах аренда по рыночным ставкам обходится дешевле ипотечного платежа. В Ростове-на-Дону, Челябинске и Краснодаре разница доходит примерно до 34–37%. Даже в Москве, хоть разрыв и меньший, но низкий ипотечный платёж здесь достигается в том числе за счёт огромного первоначального взноса. На который еще надо накопить.

Т.е. рынок жилья постепенно начинает влиять уже на социальную архитектуру взросления. О чем я много раз говорил. Потому что квартира — это не только квадратные метры. Собственность создаёт ощущение территориальной фиксации: здесь мы живём, здесь будет школа ребёнка, здесь можно делать ремонт, покупать мебель, заводить второго ребёнка, «оседать» в районе.

Аренда даёт противоположное: мобильность помноженную на меньшую определённость.

Сегодня живём здесь. Через год собственник поднял цену — переехали. Появилась работа в другом городе — переехали. Нужна квартира побольше после рождения ребёнка — снова переехали.

Важно понимать, что это вовсе не обязательно плохо. Наоборот, более развитый рынок долгосрочной аренды может сделать российский рынок труда значительно мобильнее. Человеку не обязательно покупать квартиру в городе, чтобы согласиться там на работу. Семья меньше привязана к одному району и одному работодателю. В этом смысле нормализация аренды — вполне современный экономический процесс.

Но одновременно меняется и семейная логика. Культура «заведения семьи».

Если для человека сохраняется психологическое условие (или вовсе установка) «сначала собственная квартира, потом ребёнок», а наличие собственной квартиры отодвигается к 27-35 годам, то вместе с эти может отодвигаться и рождение ребёнка.

То есть высокая стоимость входа в собственность потенциально становится ещё одной скрытой демографической издержкой.

Я много писал про денежную стоимость ребёнка и про стоимость родительства во времени. Здесь появляется ещё одна конструкция — условная стоимость входа во взрослость.

Чтобы начать ту самую «нормальную взрослую жизнь», человеку всё чаще нужно сначала накопить несколько миллионов рублей. А если не накопил — приходится либо откладывать следующие жизненные этапы, либо менять саму модель взрослости.

И мне кажется, постепенно будет происходить именно второе.

Россия вполне может получить поколение, для которого жить в аренде до 30-35 лет перестанет означать, что человек «ещё не устроился». Он может быть женат, иметь хорошую работу, ребёнка, автомобиль, накопления, но при этом не владеть квартирой.

То есть аренда будет уже не признаком временности, а формой нормальной зрелой городской жизни.

И тогда государственная жилищная политика тоже должна будет немного сменить отношение к аренде. Потому что если миллионы семей живут в аренде не пару лет, а десять-пятнадцать, вопрос становится уже не только в том, как простимулировать их купить «свою квартиру».

Возникает другой, вполне себе демографический и социальный вызов: как сделать эту самую аренду достаточно стабильной, чтобы внутри неё можно было нормально строить семью и планировать жизнь.

Похоже, российский жилищный рынок постепенно подталкивает нас именно к этому пересмотру ценностей.